Как и в случае с незнакомым мультфильмом, мне приходилось не без напряжения следовать за его речью, т. к. в ней преобладали новейшие жаргонизмы, штучки, обороты, вероятно, почерпнутые из российских сетевых пантеонов, где главное составляли бесконечные пререкания всех со всеми; редактор внимательно их изучал, подготавливая, как он однажды мне рассказал, материалы для книги по современному постсоветскому сленгу. С той же целью просматривал он и телевизионные многосерийные фильмы из теперешней жизни.
Я понимал не всё – и понимания моего хватало ровно настолько, чтобы признать: ничего подобного, да еще в такой форме, он – в моем присутствии, со мной – говорить был не должен, да почти наверное и не стал бы. Но Марик вел себя так, словно бы рывком ошибся дверью – и его ошибку подтверждала неуверенная, тоскливая озабоченность, с которой он, не переставая, впрочем, делиться со мною своими замыслами, то и дело осматривался по сторонам, стараясь не подавать виду, насколько он оконфужен.
Этот человек был по-своему добр ко мне; он меня выручил.
По-своему оказал мне поддержку и обычно невозмутимый владелец галереи «Старые Шляпы». Несомненно, так оно и получалось. Но все это чересчур (для меня) явно было означено вихревым возникновением какой-то дурнотной путаницы-раскачки в их головах, частичной потерей управления – и заносом в непроизвольную говорливость, что поразило меня еще утром в Нортоне Крэйге, а днем – и еще сильнее – в моей Сашке.Зато я был теперь свободен для всего дальнейшего, как только придет для него черед.
Персональный куратор позвонил мне с дороги. Он начал с того, что назвался Майком. Собственно, его первая реплика, услышанная мною сквозь перемежающийся автомобильный гул в сопровождении музыки и пения, была такой: «Привет, Ник; это Майк, ваш куратор». И музыкальный шум еще усилился; говорящий со мной по телефону из машины не взял на себя труд немного умерить громкость; напротив, он, казалось, совсем не хотел, чтобы телефонная беседа помешала ему в наслаждении концертом. Поневоле и я был вынужден прислушиваться. В машине покуда незнакомого мне Майка пели русский романс – чего доброго, тот самый, который предпочитал мой покойный тесть. Впрочем, это были скорее домыслы: ни слов, ни мелодии я вследствие помех как следует разобрать не мог. При этом я обратил внимание, что персональному куратору был свойственен британский простонародный акцент с его лепетом и растяжкой, с его выраженными открытыми «ай» там, где у нас, американцев, стояло «эй». И в довершение всего он с полуфразы перешел на русский.
– Вы, м.б., хотите, чтобы мне было удобнее? – поинтересовался я.
– О-o, нет! – ответили мне почти сразу, вновь по-британски, но уже при выключенной музыке. – Просто мне бывает противно говорить на языке моего детства и юности, моих родителей, учителей, соучеников и всего этого говна. А вам разве никогда не бывает противно от родного языка?
И куратор засмеялся – весьма радостно, почти, как принято выражаться, по-детски, но любезным и легким манером. Мне ничего не оставалось, как откликнуться на его смех, потому что сказанное было забавной – и несомненной – правдой.
– Я занимался русским полных восемь лет, – продолжил Майк. – Первые пять лет в университете NN. Но из-за этого мне пришлось на целых три года уехать в Москву, переучиваться.
– ?
– Потому что в NN меня научили разговаривать на языке киевских или, может быть, одесских евреев. – Я опешил. – И никто меня заранее не оповестил о такой программе занятий. Я обожаю евреев; это мой любимый народ, и если я когда-нибудь женюсь, то только на еврейке! – Автомобиль куратора, судя по звуковому фону в трубке, стоял в заторе. – Но согласитесь, что если профессора – натуральные носители языка вас убедили, что на разговорном русском можно поздороваться «Ой, приветик!», – здесь уж я не смог подавить хохот: это была в своем роде блистательная имитация, – а высказать недоумение можно фразой «Здрасьте, я ваша тетя!», – куратор, как видно, вошел во вкус, – то согласитесь, что вас в известном смысле подвели. Перед самым дипломным годом я записался на летние курсы при МГУ: прежде всего я там рассчитывал достичь успеха с московскими девушками – но скоро мне стало ясно, что со мной случилось, и одними летними постельными курсами не обойдешься.
Куратор предложил безо всякого стеснения прерывать его, если презентуемая им языковая манера покажется уж очень гадкой – или мне станет невтерпеж не только слышать, но и самому произносить русские слова.
Перемены в наборе шумов показали, что затор ослаб и автомобиль куратора тронулся с места.– Николай, я поехал дальше по всяким делам, – концерт возобновился, – а вам я сейчас сброшу на «мыло» кое-какие предварительные бумаги: что-то прочитать, что-то подписать; и завтра – жду вас к одиннадцати. Знаю, что начинать работу надо с утра, но не хочу ни себя, ни вас заставлять рано подниматься. Мы с вами всё успеем; эмигранты из цивилизованных стран должны друг друга поддерживать.
