– А тебе никогда не приходило в голову, что я, возможно, не хочу, чтобы ты меня защищал? Может, мне тоже хочется, чтобы ты мне доверял.
– Я и себе-то не доверяю, Кумкват. К тебе это отношения не имеет.
Его слова повисают в жарком душном воздухе между нами. Части меня кажется, что это самая печальная вещь, которую я когда-либо слышала, а другая часть просто прокручивает его слова в моей голове снова и снова, пытаясь понять, не есть ли это очередная отмазка. Очередная ложь.
Но Джуд не лжет, нет. Он опускает детали, замыкается в себе. Он исчезает тогда, когда бывает больше всего мне нужен, но он не лжет. Тогда что значит, что он не доверяет себе самому? И, что еще важнее, почему?
– Это и есть то, чего ты хочешь? – вопрошаю я и в кои-то веки не пытаюсь скрыть ни мою оторопь, ни мою боль. – Просто и дальше отталкивать меня от себя, пока я не решу больше не возвращаться? Разрушить все – не только то, что у нас было, но и то, что у нас могло бы быть?
Маска сползает с его лица, и секунду я вижу скрывающуюся под нею муку. Вижу боль, нерешительность и глубочайшее отвращение к себе самому, о существовании которого в глубине его души я никогда прежде даже не подозревала. Все это взывает к боли внутри меня самой, заставляет меня тянуться к нему, чтобы утешить его, хотя сам он и разрывает меня на части.
– Я просто не хочу причинить тебе боль, – говорит он мне голосом, охрипшим от муки.
– Ты только и делаешь, что причиняешь мне боль, – парирую я, меж тем как вокруг нас продолжает бушевать шторм. – Три долгих года ты только это и делал. Как, сказав мне правду, ты можешь сделать все еще хуже, чем то, что нам уже пришлось пережить?
Кажется, все его существо сжимается при этих моих словах.
Но затем он снова тянется ко мне и прижимает меня к своему большому теплому могучему телу.
Прижимает так крепко и так осторожно, что я едва могу дышать от эмоций, бурлящих во мне.
– Мне кажется, я всю свою жизнь только и делал, что старался не причинить тебе боль, – шепчет он мне на ухо.
Эти слова пронзают меня, как один из ножей Иззи, пробив то, что осталось от моей защиты и проделав брешь во мне самой.
– Кажется, мы потратили последние три года, непроизвольно причиняя друг другу боль, – шепчу я. – Возможно, нам пора испробовать что-нибудь другое.
Он отвечает не сразу – по крайней мере, словами. Вместо этого его губы скользят по моему виску, скользят медленно, нежно, осторожно. Он осыпает поцелуями изгиб моей скулы, линию моей челюсти, чувствительное местечко за моим ухом.
И вот так, просто, он полностью завладевает мной. Той мною, которая любит, и той, которая готова сражаться. Пай-девочкой и бунтаркой. Скептиком и женщиной, которой так отчаянно хочется верить, что она стоит под дождем и умоляет парня позволить ей помочь ему нести его ношу.
Мои руки обнимают его, обнимают сами собой.
Мои пальцы вцепляются в мокрую шершавую ткань его толстовки.
Мое тело растворяется в его теле, и я прижимаю его к себе так крепко, как только могу. Так крепко, что, возможно, мне удастся удержать его от того, чтобы он не сломался… если он мне это позволит.
В небе вспыхивает молния, но я все равно продолжаю обнимать его.
Землю сотрясает гром, но я все равно продолжаю обнимать его.
С неба льет дождь, льет, как взбесившийся водопад, но я все равно продолжаю обнимать его.
И не могу отделаться от мысли, что мне хочется обнимать его так целую вечность.
Но затем он отпускает меня. И отстраняется. Делает несколько шагов назад и говорит мне:
– Я не могу, – голосом, сиплым от скорби.
– Не можешь что? – шепчу я, хотя уже знаю, что он собирается сказать.
– Я не могу сказать тебе, что происходит. И не могу быть с тобой – так как ты того хочешь, не могу сделать так, чтобы мы были вместе. Это небезопасно.
– Ты не можешь этого знать.
– Я точно это знаю, – отвечает он с такой убежденностью, что у него горят глаза. – Я знал это три года назад, когда поцеловал тебя. И знал сегодня днем, в лесу. Но я просто не мог удержаться. Три года назад я все испортил. И не могу допустить, чтобы это произошло опять.
От его слов мое сердце опять начинает колотиться, притом самым скверным образом, когда я думаю обо всем том, что случилось три года назад. Когда я думаю о Каролине.
– Что именно ты испортил, Джуд?
Но он только качает головой, спустившись с крыльца под дождь.
– Ты должна отдать мне этот гобелен, Клементина.
Я качаю головой, чувствуя, как его слова о том, что произошло в девятом классе, продолжают отдаваться во мне. Он говорит только о нас? Или о чем-то более зловещем?
Но прежде чем я успеваю его об этом спросить, он досадливо запускает руку в свои мокрые от дождя волосы и рычит:
– Я не хочу с тобой бороться, не хочу ссориться, Клементина.
– Ты никогда не хочешь бороться, – говорю я, выйдя под дождь. – В этом-то и проблема, Джуд. Я надеюсь, что когда-нибудь ты найдешь что-то или кого-то, за что или за кого стоит бороться. Возможно, если тебе повезет, этим кем-то станешь ты сам.
