Вера смотрела на мертвого мальчишку, который стоял так близко и так далеко одновременно. Казалось, она может протянуть руку и коснуться его скользкой, гниющей щеки, но в то же время он был недосягаем для нее.
– Вы внизу? – спросила она.
– Мы нигде.
В следующее мгновение, как это часто бывает во сне, Вера оказалась в другом месте. Она была здесь же, в квартире, которая теперь принадлежит ей. Все было точно так же, но в то же время как-то иначе, но она твердо знала: это та самая квартира.
Яркое закатное солнце беспрепятственно проходило сквозь чистые стекла, заточенные в свежевыкрашенные деревянные рамы. Лысая женщина сидела за кухонным столом и что-то писала. Худое, сгорбленное тело, одетое в цветастый синий халат, склонилось над тетрадкой. Женщина усердно выводила слово за словом, и Вера знала, кто перед ней. Перед ней была ее мать, которая когда-то давно, много-много лет назад, в какой-то своей прошлой жизни похоронила троих детей, а затем официально отказалась от четвертого ребенка. Но сейчас, глядя на нее, глядя на ее гладкую, лысую голову, лишившуюся волосяного покрова из-за перенесенной химиотерапии, Вере стало искренне ее жаль.
– А я тебе ведь пишу, – произнесла слабым голосом женщина, не отрываясь от своего дела. – Да, Верочка, тебе. Кому ж еще мне писать-то? Некому больше… Ну ты у меня девочка умная, сама все понимаешь, сама все знаешь.
Вере хотелось как-то ее позвать, окликнуть, но она не знала, как. По имени? Или назвать ее словом, которым не называла эту женщину уже более тридцати лет?
– Не волнуйся, – продолжила та, – не нужно смущаться. Какая разница… Ты только зла не держи. Не из-за меня, нет. Из-за себя. Нельзя жить, когда на сердце злость и обида. От обиды на сердце случаются такие болезни, какая приключилась со мной… Нужно прощать, даже если не понимаешь, как. Ради себя. Ради своей жизни. Я вот не простила его… И не прощу. Даже здесь не прощу. Потому детей своих и не вижу… Одни коляски пустые по двору катаю туда-сюда, а малышей моих там нет. Не повторяй моих ошибок. Незачем груз этот на душе держать.
Женщина продолжала писать, так и не подняв взгляд на Веру. Сама же Вера не знала, как себя вести: подойти ли, обнять ли, заглянуть ли в глаза, или же отвернуться и сделать вид, что не увидела и не услышала? Она ощущала некую брезгливость к этой женщине, но что-то необъяснимое тянуло ее к ней с неистовой силой.
– Мама? – негромко шепнула она.
Женщина замерла, не отводя взгляда от того, что мгновение назад писала, затем отложила в сторону ручку, закрыла зеленую тоненькую тетрадь и медленно повернула бледное лицо к Вере.
– «Мама»… – повторила она.
Вере стало не по себе. На белом лице не было ни бровей, ни ресниц, а глаза помутнели, как мутнеют у покойников. Но ведь эта женщина и была покойницей. Она умерла в этом году, оставив в наследство Вере эту самую квартиру.
– Меня много лет так никто не называл, – сказала лысая женщина. – Они, – она посмотрела помутневшими глазами в сторону окна, – не успели… Только один человечек в мире меня так звал, но это было очень давно. Оставайся этим человечком. Пожалуйста. Теперь тебе ничего не грозит. Он мертв. Он до тебя уже не доберется. Да и я уже мертва…
– Кто – он? – спросила Вера.
– Как – кто? – удивилась женщина, повернувшись к Вере. – Он.
Она взяла тетрадку в руки и протянула ее.
– Он, – повторила она, указывая на тетрадь.
От женщины веяло холодом.
– Не держи никакого зла на душе, – снова сказала она. – Того, что уже было, не исправить. Зачем из-за прошлого кровь свою отравлять? Нас и так там много лежит…
– Но ведь не все, – сказала Вера. – Там нет детей из приюта, верно?
Женщина суетливо закрутилась на месте, и Вера смогла отчетливо разглядеть на ее руках и ногах трупные пятна.
– Приют… – сказала она. – Все дорожки этого города так или иначе ведут в приют…
– Зачем ты меня туда отдала?
Женщина замерла, не ответив ничего. Бледный гладкий лысый череп тоже оказался укрытый трупными пятнами. Вера заметила, что от босых ног на полу остаются влажные, липкие следы.
– Зачем? – переспросила бывшая хозяйка квартиры, в которой они сейчас находились. – А и правда, зачем?.. – она, казалось, задумалась. – Они были такими славными детишками… Я их так любила… Катюша так мило улыбалась. И Иришка была похожа на нее ну просто точь-в-точь! А Славик… Мой мальчик…
– А как же Вера? – спросила Вера. – Как прошло ее детство? Ты помнишь?
– С Верочкой все хорошо… Она – крепкая девочка, здоровая, сильная. Она в безопасности. Ее забрали у меня, но она в безопасности. Злится… Знаю, злится. Пускай. Зато жива и здорова. А вы кто? – женщина посмотрела на Веру мутными глазами. – Вы – доктор? Скажите, я могу увидеть своих детей? Пожалуйста, молю вас…
Вера стала пятиться из кухни в сторону комнаты, а лысая и не живая женщина в голубом летнем халате шла на нее, умоляя пустить ее к ее детям. Вера пятилась, пока не упала спиной на кровать, на которой тут же и проснулась в холодном поту. Мурчик мирно спал у ее ног.