— Здесь нет… а на хребтах к юго-западу побывать довелось. Однажды… я разместился на вершине… она пониже этой, поэтому ваш покорный слуга ее одолел. Начал писать картину. А когда я, так сказать, в процессе творчества… окружающее для меня перестает существовать. И вдруг… позади меня резкая, ослепительная вспышка и удар грома…
— И вы с таким воодушевлением говорите об этом? — воскликнула Люся. — Я от страха не знала бы, куда спрятаться!
— Вот эта мысль сразу и пришла мне в голову… Надо было искать укрытие. Спускаться вниз не имело смысла… вымокнешь до нитки, да еще под молнию попадешь. Нашел нечто подобное расщелине среди камней… Там и просидел всю бурю… Зато впервые побывал в эпицентре рождения грозы… Это что-то сверхвпечатляющее!
Сильнейший порыв ветра хлестнул по спинам, толкая вперед. Трава, перелески елей и пихт — все низко загудело и склонилось под давлением воздушного потока. Одновременно с порывом ветра крупные дождевые капли глухими ударами забарабанили по тропе. Говорить было невозможно.
Последнюю треть пути они прошли окутанные плотной пеленой дождя. Одежда насквозь промокла и прилипла к телу. Тропа превратилась в мутный, бурлящий поток, несущий песок, ветки и мелкие камни.
Достигнув деревянного настила, они испытали громадное облегчение. Идти стало заметно легче, но появилась новая опасность — дорога стала скользкой. И первым эту опасность ощутил на себе Павел Иванович. Нога проскользнула вперед на мокрой, вогнутой, отошедшей от настила доске, и он повалился на бок. В последний момент ему удалось согнуть руку в плече, и падение обошлось без тяжелых последствий. Глеб помог художнику подняться.
— Вы целы? Все нормально?
— Да, вроде бы… — Павел Иванович поднял соскользнувшие с лица очки. — Да вы идите… Осталось совсем немного. Вон… уже и входная арка на тропу…
— Все равно мы окончательно вымокли, — замялся Глеб, но вид промокшей и дрожащей от холода жены заставил согласиться с художником.
— Тогда будьте максимально осторожны, Павел Иванович…
— Все будет нормально, идите же! — художник кивнул Глебу.
Выплывая из туманной пелены дождя, поселок Горный медленно приобретал свои очертания. Каменистая дорога Лесной улицы исчезла, уступив место водному потоку, вихрящемуся и бурлящему вокруг крупных камней. Глеб и Люся уже давно потеряли из вида обувь — вода доходила им до щиколоток. Шли медленно, спешить не было смысла, все равно насквозь промокли.
Наконец они добрались до калитки гостевого дома. Им навстречу, из-под навеса за сеткой, выглянул Буян. Жалобно проскулив, пес опять вернулся под навес.
След стекающей с одежды воды отметил их путь по холлу в номер.
— Как хорошо, оказаться под крышей, — Люся скинула кроссовки, мокрые следы от ее ног отпечатались на полу. Она с трудом стягивала прилипший к телу свитер.
— Пошли сразу под горячий душ, — Глеб с волнением поглядывал на озябшую жену.
Павел Иванович заметно отстал от супругов Непрухиных. Он растер ушибленную руку, подвигал пальцами.
…Кажется, обошлось…
Тщательно осмотрев этюдник и убедившись, что он цел, а главное — надежно закрыта от дождя картина, вздохнул с облегчением и теперь уже неторопливо ковылял к гостевому дому. Дыхание успокоилось. Вот и калитка, его встретило недовольное ворчание и хриплый лай Буяна.
Насквозь промокшие ноги шлепками проложили путь к номеру. Рука немного тряслась от боли и напряжения, когда он открывал ключом дверь.
Зашел в номер. Вода ручейками стекала с куртки к ногам. Он снял обувь, поставил в угол этюдник и уже собирался снимать прилипшую к спине куртку, как замер от неожиданности. На ковре, из-за дальней спинки кровати, виднелся кусок материи. Павел Иванович прошел, наклонился: перед ним лежал платок… белый, в крупную красную клетку. В памяти мгновенно всплыла картина: он сидит на диване в холле, рядом — Дормидонт Нилович вытирает лоб этим платком.
…Ничего не пойму. Каким образом платок деда очутился на полу в моем номере?
Беспокойство молнией пронзило грудь. Он рванулся к стоящей в шкафу сумке. Сумка была приоткрыта, хотя он точно помнил, что всегда держал ее закрытой. Часть вещей лежала рядом, на нижней полке шкафа. Руки судорожно стали ощупывать дно сумки, но обнаружить альбом не могли.
Павел Иванович вытащил сумку из шкафа, перевернул ее, вытряхнув содержимое на пол. Альбома среди беспорядочной груды вещей не было. В груди заныло, стало не хватать воздуха для дыхания. Он беспомощно осматривался по сторонам, в надежде увидеть пропавший альбом. На глаза навернулись слезы обиды и отчаяния.
…Как же так? Как он мог, этот старик?! Как он проник в закрытый номер?!
Павел Иванович не отдавал отчета своим действиям, просто фиксировал их в голове: снова надел мокрые кроссовки, зачем-то захватил промокшую куртку и вышел в холл. Никого не встретив, он, тяжело шлепая мокрой обувью, сбежал вниз. В столовой была Инесса Львовна, обедавшая в одиночестве.
— Павел Иванович, а я уже подумала, что вы где-то пережидаете грозу?! Да вы же насквозь промокли! Вам нужно переодеться, вы же простудитесь!
Не обращая внимания на ее слова, художник прошел на кухню.
