Приказ номер один полностью

Б у б л я к. И потом — нет там таких лекций… Неужели и действительно с нами посчитаются?

В е р а. Но ведь… все хотят! Чтобы дворец… вместо милиции!..

К а л а ш н и к о в. Дворца добиваться будем и — добьемся, но и от милиции отказываться пока еще не можем. Несерьезно! Прав Юрганов, за человека поручиться надо! Но — кому? Знаете, читали: поручаются кому не лень! Мода!.. А что другой раз из этого всего получается? Тоже знаете, тоже читали! Каждому ли коллективу  т а к о е  по плечу?

Г о л о с. Правильно, Витёк!

К а л а ш н и к о в. Нет, мы показуху и формализм в таком чистом деле с самого начала заводить не позволим!..

Одобрительный гул.

(Вороша растущую гору записок.) Подкладываете и подкладываете, а после лекции — воскресник в ночь, за саженцами для комсомольского парка имени Жанны д’Арк!..

Тишина в аудитории.

Г о л о с а. И опять «народная стройка»!.. Советская власть в городе на что?..

К а л а ш н и к о в. Алма-Ату видели? Сад! А как? Советская власть, скажете!.. Ничего подобного! В старое время генерал-губернатор заставлял сажать перед домом по десять тополей. За все провинности — единственная форма штрафа: посади тополь, пять тополей, десять! Или — плеть, на выбор, такой эпизод… Так то было при генерал-губернаторе, а мы все-таки коммунистический город юности создаем!

В е р а (вскочив). Я так еду!.. А то еще передумают, с дворцом-то!..

Смех.

(Смешавшись, садится; Бубляку.) А девчоночек-то вон сколько!..

Танцплощадка гудит — уже одобрительно.

Ю р г а н о в (пробившись к Калашникову). Слушай, я все-таки про то… Про ту…

К а л а ш н и к о в (перебивая). Слушай, ну кто вы за особенные такие, чтобы ради вас такое делать исключение? И вообще… Несерьезно!

Ю р г а н о в. Мы, конечно… Конечно! Еще и такие события в экипаже имеют место, как при проклятом царизме-империализме… Но знаешь, Витёк, все-таки знаешь — уверен я в них, в парнях. Им можно такое исключение сделать. Им! И, знаешь, мы возьмемся все-таки и станем экипажем коммунистического труда, первыми на руднике! С общим нарядом, со всем, что положено для такого чистого дела! И мы за нее, ну, за девушку за эту, поручимся!

К а л а ш н и к о в. Это уже серьезно!

«Казахстанский» твист! В пятиминутке-перекуре на площадке вновь начинается лихой пляс!..

Ночная степь — такая же бескрайняя, что и днем, — от одного угадываемого горизонта до другого.

Огни фар проезжающих автомашин и проносящиеся песни: молодежь Железного прямо с танцев-лекций едет за деревьями-саженцами для города. С каждой машины доносится своя песня: с одной — песня Высоцкого; с другой, под разлюбезную гармошку трехрядную, голосистая деревенская песня про извечные девичьи страдания, звучащая, впрочем, удивительно оптимистично!..

…Резкий взвизг тормозов, лучи фар круто затормозившего грузовика описывают полукруг, заливая светом пятно шоссе и спрыгнувших с высоких, надставленных бортов  В о р о н а  и  Ю р г а н о в а.

В о р о н (яростно). …А ты людей, ты  н а с  спросил?!

Спрыгивают на шоссе и остальные  г о р н я к и  экипажа.

Мне вваливай до синевы, а кто-то на моем горбу в рай въедет?!

В а с я (Юрганову). Друг на дружку надеяться — все на голый тариф сядем «колуна» тянуть! Проверенное дело!

М а н т у л о (Юрганову). Замарает она такое звание! И нас всех!

Яростные реплики — словно удары швыряют Юрганова от одного к другому.

Б у б л я к (Юрганову). И речи об экипажном общем наряде не было, когда принимали Ворона на перевоспитание!

Ворон сжимает крахмальное горло Бубляка.

В о р о н. Вы меня перевоспитывали, вы?! Ты?!

М а н т у л о (Юрганову). Завязал ты нас!

В а с я. Кирилл Максимыч!..

Все смолкают.

Кирилл Максимыч…

И в а с ю к. «Общий наряд»…

Напряженная пауза.

(Юрганову.) А действительно, ты людей… экипаж ты спросил?