Однако начнем с отступления, наглядно, на мой взгляд, иллюстрирующего, насколько глубоко в умы филологов и мыслителей того времени проникла идея о языке как ключе к всеобщему пониманию. В XVII веке участились попытки обнаружить праязык, существовавший до описанного в Книге Бытия Вавилонского столпотворения, когда все говорили на одном языке. Предполагалось, что на этом «языке Адама» говорили в Эдеме и что его чистота и совершенство озаряли все предметы и мысли. Люди верили, что с помощью изучения древнееврейского языка или какими-либо иными способами можно заново открыть язык, утраченный в результате грехопадения Адама и Евы и последующего смешения языков при столпотворении. Следует отметить, что поиск этот велся параллельно с не менее серьезным исследованием глубоких тайн материи в рамках алхимии, занимавшем такие светлые умы, как ум Ньютона. Во второй половине XVII века Королевское научное общество поручило одному из своих членов, Джону Уилкинсу, создание универсального языка. Это задание рассматривалось как чрезвычайно важное.
В 1668 году Уилкинс утверждал в «Опыте о подлинной символике и философском языке», что, поскольку разум каждого человека и восприятие окружающего мира устроены одинаково, нет никаких причин сомневаться в возможности существования универсального языка. Такой язык мог бы не только как никогда прежде упростить процесс международного сотрудничества на всех уровнях, но и «стать кратчайшим и простейшим способом приобретения истинных знаний, когда-либо данным миру».
Решение Уилкинса было довольно сложным, а в основе его лежали символы. Об одном из символов, «обозначавших род пространства», он писал: «острый угол вверху слева обозначает первый отличительный признак, Время. Другой элемент обозначает девятую разновидность в рамках этого отличительного признака, Вечность. Петля на конце этого элемента обозначает слово, которое надлежит использовать как наречие. Таким образом, смысл его должен быть таким же, как в выражении "во веки веков"»[25]. «Во веки веков» в такой символьной форме не прижилось, и система не получила общественного признания, несмотря на рекомендации Джона Локка, на благоприятный отзыв Ньютона, на признание Эразмом Дарвиным и антропологом лордом Монбоддо и даже, позднее, на высокую оценку, данную в «Тезаурусе» Роже. Сохранился только один пример использования этой системы – в двух натужных письмах друзей Уилкинса, также состоявших в Королевском обществе. Уилкинс, став епископом, разработал анализ алфавита и фонетики; его труды пользовались уважением не одного поколения ученых последующих времен, а недавно были заново открыты исследователями символической логики и семантики. Однако в качестве языка для письменности эта система оказалась несостоятельной, несмотря на блестящую попытку достичь универсальности.
Тем не менее не только поэтам, драматургам и добросовестным переводчикам, но и всем желающим покорить мир знаний стало ясно, какими широкими возможностями обладает язык как ключ к лучшему и более основательному пониманию жизни. Столетие спустя француз Лавуазье успешно применил искусственный язык, который с тех пор используется как система обозначений в химии.
В 1690 году Джон Локк в наиболее значительном своем труде «Опыт о человеческом разумении» поддержал идею о том, что ясность языка принесет человечеству колоссальную выгоду. «И я хотел бы здесь, чтобы рассмотрели и внимательно исследовали, – писал он, – не являются ли споры в мире по большей части спорами лишь о словах и их значении, и не прекратились ли бы они сами собой и не исчезли ли бы немедленно, если бы употребляемые в них термины были определены и их значение сведено (как это должно быть везде, где они что-нибудь обозначают) к определенным совокупностям простых идей, которые они обозначают или должны обозначать»[26].
Это яркий пример рационального идеализма. Неужели Локк, человек великого ума, действительно полагал, что споры прекратятся сами собой, если язык привести к ясности, а аргументы упростить до предела? Очевидно, он искренне в это верил. На мой взгляд, в основе того, что представляется чистым разумом, лежит лишь слепая вера. Ведь оглядываясь назад и вспоминая гражданские войны XVII века (как делали многие поколения после него), ему пришлось бы отречься от моря человеческих обид и претензий, борьбы за власть, религиозных разногласий, подавленных вспышек гнева в местном и государственном масштабе и примитивных идеологий – ради веры в то, что словесная фильтрация, пусть даже самая мощная, способна положить конец такой нестабильности. Есть, конечно, что-то притягательное в том, что такие выдающиеся личности, как Локк, верили во власть языка, в необходимость привести язык к господству во всех сферах и в то, что все образуется, как только язык станет «чистым» и упорядоченным.
