А потом мы все на той же уединенной полянке снова пили горькую настойку «Налибоки» в приятной и веселой компании, наслаждаясь стряпней Александра. Травили анекдоты и потешные жизненные истории, где Иосифовна и Анатолий скрещивали свои острые языки–шпаги в словесной дуэли, будто наточенные клинки. И стала Иосифовна живым и потешным талисманом компании еще задолго до нашего туда с Анатолием проникновения, а главное ее душой. Ее негромкий говорок с белорусским акцентом, будто в частушечном перепеве с командирским баском Анатолия, солировал и приятно ласкал слух и наши души жизненными байками и новыми анекдотами.
Здесь я обратил внимание на худенькую и стройную девушку Лену из Пскова — самую привлекательную в нашей компании и, пожалуй, во всем санатории, скромную и милую. Слегка застенчивая, сдержанная, она отличалось от всех врожденным тактом и интеллигентностью. Если быть до конца честным, то надо сказать, что на нее я обратил внимание еще раньше. В обеденном зале было три ряда столов, в первом ряду занимал место Анатолий, во втором, центральном, — я и в третьем — Лена. Садясь за стол, я поворотом головы налево видел Анатолия, направо — Лену. Только если Анатолия я знал, то Лену нет, тем более, тогда я в ней ничего особенного не увидел. Однако, чем дольше мы общались, тем больше находил ее интересной и привлекательной.
Как и вчера, нами сегодня успешно был пропущен ужин. Разумеется, на такие пустяки никто не обращал внимания. Зато с удовольствием продолжили общение на танцах. Увлеченный замечательным знакомством, я весь вечер танцевал с Леной. Лишь однажды, отдавая долг внимания, пригласил на танец Галю. Этой паузой воспользовался Анатолий — «тонкий» ценитель изящного и прекрасного. Он прытью бросил Майю и подхватил Елену. Вот здесь можно было убедиться, насколько она стройна и изящна, ибо смотрелась тоненькой березкой на фоне Анатолия, мощного баобаба. Да простит меня читающий эти строки Анатолий!
В этот раз на танцах было как никогда мало народу, и все свободное пространство практически полностью занял местный повеса, пришедший сюда в более чем нетрезвом виде. Молодой человек лет тридцати был рослым и почти стройным. Сопровождавшая его девушка, выглядевшая лет на двадцать пять, в белом спортивном костюме, сквозь брюки которого кокетливо проглядывали стринги, тоже была во хмелю, но меньше чем ее партнер. Зато уж он изгалялся, как только мог, танцевал практически со всеми и готов был всех любить, целовать, обнимать и радовать своими маловыразительными движениями. При этом его, радостного и счастливого, штормило и заносило на виражах. Несколько раз радость бытия роняла его на пол, но он был целеустремлен и неуклонен, поэтому вставал и продолжал потрясать публику своей трудно воспроизводимой хореографией. Бесшабашным и назойливым состоянием и видом, а главное поведением он всех просто достал, и скажем прямо — достал конкретно!
Вдруг у него с Александром назрел скандал, хотя я этого момента не увидел, так как стоял к ним спиной. Видимо, разгульный и развязный повеса проявил непочтение к Валентине — даме Александра. Еще мгновение — и он вспыхнул бы, как пламя пионерского костра от нечаянно пролитой на него канистры бензина. Александр, вступаясь за честь весьма любимой им дамы, зло играя желваками, был готов одним ударом вогнать охайника в землю. Правда, сам виновник скандала сквозь пелену спиртного просто не видел и не осознавал грозящей ему опасности. Ведь чтобы его просто уронить на землю, хватило бы усилий обычного семиклассника среднего физического развития, трудно себе представить, что бы с ним сделал Александр, находясь на пике своего раздражения. Кто–то уже метнулся, чтобы снять накал раздора, однако я оказался в более выгодной позиции. Протиснувшись промеж двух «гераклов», я, как пародийная богиня правосудия, даже не пытался взвесить на своем безмене обоих тяжеловесов, а ухватив за талию возмутителя спокойствия, увел его в противоположный угол «ринга». Пока вел, будто бабка–шептуха, заговаривал его померкший, остающийся почти без признаков жизни, на сегодня уже точно потерянный разум. Однако некоторые всполохи остатков сознания вдруг потребовали сатисфакции, и для него было неважно, от кого получить по фейсу, поэтому он и предложил первому встречному, то бишь мне:
— Пойдем… выйдем… — на связную, а тем более на развернутую форму своего предложения у него не хватило ни ума, ни сил, ни даже слов.
Хотя лично для меня смысл этой лаконичной и уже ставшей сакраментальной фразы известен с детства, поэтому ее перевод с рабоче–крестьянского диалекта на интеллигентский не требовался. С другой стороны, как противника я его не представлял, поэтому сказал что–то успокаивающе–угрожающее:
— Давай, ты лучше присядь…
