Безусловно, эти представления затеваются исключительно ради игры, и просто удивительно, как органично они вплетаются в канву серьезной жизненной необходимости, собравшей чибисов вместе. Стоит жаркий день, ужасно хочется пить, но каждая из прилетающих одна за другой птиц мгновенно включается в игру и вдохновенно отрабатывает свою роль. Хотя я полагал, что знаю о чибисах почти всё, в тот момент я был поражен этой совершенной новой, доселе не виданной мной манерой игры. Впрочем, не чибисами едиными: у многих птиц в той или иной форме мы можем всегда и повсюду наблюдать подобные, пусть и не такие яркие, манеры поведения и социального быта – все эти маленькие дрязги понарошку, гонки и перегонки, вызванные, несомненно, тем же духом игривости; все эти склоки, грозные нахохливания и перебранки, и даже маленькие розыгрыши, когда, например, одна птица, с «самыми дружескими намерениями» присев возле другой, исподтишка следит за ней, примериваясь выхватить кусок из клюва; а вот другая делает вид, что нашла что-то ценное, и поднимает шум-гам, чтобы надуть товарку; а кое-кто заходит в надувательствах еще дальше, например, приносит в клюве щепку и притворяется, что клюет ее с необычайным наслаждением. Эти, а также сотни других маленьких трюков весьма распространены среди птиц и составляют неотъемлемую часть добывания пищи и многих других рутинных дел.
Необычность представления аргентинских чибисов состоит в той удивительной форме, в которой практически всегда протекает их забава, – в по-военному отточенных движениях, барабанном бите, приказывающих криках и в той невероятной педантичности, с которой всё это исполняется. Та парочка напоминала малых детей, возомнивших себя могучими героями – хозяевами мира. Они были распорядителями озерных вод, с чьего милостивого соизволения всякий жаждущий новоприбывший допускался испить и окунуться – но лишь после исполнения надлежащих церемоний, между прочим, немало урезающих длительность сеанса утоления жажды и купания.
Одно из моих излюбленнейших мест в норфолкском Уэлсе – сосновый лес, милю или две бегущий склоном дюн от уэлской насыпи до самого Холкхема: черная полоска, обрамляющая желто-серые дюны и море с одной стороны и широкое зеленое зеркало марша – с другой. В зимнее время лес дает приют ворóнам со всего местного побережья, и я подстраиваю свои визиты так, чтобы оказаться здесь вечером. Сюда же слетаются на отдых грачи и галки, и вместе получается большой конгресс семейства врановых. Как правило, я выхожу на прогулку по насыпи где-то в три, чтобы застать диких гусей, как раз в это время летящих со своих пастбищ в сторону моря, но вот беда, чересчур высоко для поджидающих их бедолаг с ружьями. Бедолаги эти иногда так отчаиваются, что готовы подстрелить всё что угодно летающее, даже серую ворону. И не забавы ради – уйти с полной обоймой им не позволяет гордость; один такой бедолага уверял меня, что если потушить ворону с какой-нибудь птицей – чибисом, например, или травником, кроншнепом или чайкой, или кто там еще отыщется в кладовой, – с голода получится очень даже ничего.
Затем я иду к морю, по дороге встречая последних возвращающихся засветло рыбаков и тружеников отмелей – мужчин и совсем мальчиков в больших сапогах и тяжелой мокрой одежде, навьюченных вилами и лопатами, корзинами с наживкой и моллюсками. Устало волоча ноги, они проходят мимо, передоверяя мир темноте и мне.