Кто-то надменный сказал, что было бы неверно или даже оскорбительно использовать высокое слово «дружба» для обозначения банального предпочтения или периодического совместного времяпрепровождения, которые мы порой наблюдаем у низших животных, поскольку, – продолжил наш мудрец, – будучи низшими, они не способны возвыситься до того союза умов и сердец, чем является дружба у людей. Однако по какой высоте прикажете провести границу такого союза? Кто решится утверждать, что прямоходящее двуногое – человекообразное млекопитающее с Огненной Земли, Андаманских островов или джунглей Арувими – способно на чувство более возвышенное, чем слоны, собаки, морские котики, приматы, да и вообще все позвоночные: звери, птицы, рептилии и рыбы? Стало быть, и между благородными нами и нашими бедными родственниками – включая тех, кто носит чешую и перья, – никакой пропасти нет. Пусть неохотно и не без толики горечи, постепенно нам пришлось признать, что даже наши лучшие и высочайшие добродетели в зародыше проявляются и в низших существах. Это единение, это чувство предпочтения и привязанности между особями одного или разных видов, которое еще ребенком я впервые заметил у лошадей, как и игра, не имеют ничего общего ни с удовлетворением физических потребностей, ни с заботой о самосохранении или продолжении рода. Здесь мы сталкиваемся с проявлением какого-то более высокого уровня сознания – со свидетельством того, что жизнь низших животных не ограничивается одной лишь борьбой за существование; что подобно нам, хотя и в меньшей мере, они способны подняться над этой борьбой, уйти от нее. Стало быть, именно дружба является высшим проявлением сознания животного. В отличие от игры, которая, проистекая исключительно из физического благополучия и универсальных для всех разумных существ инстинктивных импульсов, пускай не прямо, преследует определенные для животных цели, дружба не преследует никаких целей. Она есть чистое внимание к чертам характера тебе подобных, а еще – волевой жест выбора из множества тебе подобных того одного, с кем ты ощущаешь себя наиболее комфортно. Важно и то, что дружба не рождается неизбежно и автоматически – в ответ на чувства кого-то другого: чувство должно быть собственное – высказанное, выраженное и преподнесенное. И, вероятно, отверженное, поскольку тот, кому чувство преподнесли, делает свой выбор. В результате мы наблюдаем порой безнадежную одностороннюю дружбу, напоминающую ситуацию человека, безответно кем-то увлеченного, – он счастлив уже тем, что его терпят, и может таскаться за объектом привязанности днями, неделями и месяцами. Когда же попытки дружить пресекаются, дальнейшая настойчивость может довести объект обхаживания до белого каления и заставить его пустить в ход зубы, рога, копыта и прочий инвентарь, каким природа вооружила своих чад.
Все описанные выше образцы поведения можно сплошь и рядом наблюдать среди домашних животных у нас в Англии, хотя, вероятно, реже, чем в скотоводческих странах, где животные содержатся не в стойлах, на всём готовом, а частично предоставлены сами себе. Я уже упомянул о том, что первый в жизни пример дружбы между животными мне показали лошади. Поскольку в те времена Англия еще не была порезана заборами, все наши лошади, пятнадцать или двадцать штук, пользуясь предоставленной им свободой, сбегали вместе, как правило, на свое излюбленное пастбище примерно в миле от дома. Когда требовалась свежая лошадь или лошади, за ними посылали человека. Понятно, что маленький мальчик, который спал и видел себя в седле, таскался за табунком как хвост и вскоре хорошо знал его маленькие тайны. Многие лошади в табунке ходили парочками и были неразлучны. Когда кого-то из парочки запрягали поработать на часок или на денек, он, едва освободившись, галопом бросался на поиски своих и оповещал о возвращении громким ржанием. Его приятель ржал в ответ и рысью выбегал навстречу. Поравнявшись, они несколько секунд терлись носами, что в лошадином мире означает поцелуй или выражение привязанности. Затем, уже шагом, шли к остальным и принимались бок о бок щипать травку.
О птицах – я не забыл, что наша книга о них, – мы поговорим чуть позже; сейчас же мне хочется особо остановиться на привязанности в животном мире в целом, которая по природе аналогична нашей человеческой дружбе и в которой мы гораздо легче не отказываем млекопитающим на том лишь основании, что они кормят детенышей грудью и вместо перьев носят шерсть. Мы же сами, как полагают эволюционисты, в далеком прошлом тоже были весьма шерстистыми, просто со временем, подобно многим животным, потеряли часть волосяного покрова. Плюс расхожее мнение о сильной привязанности, которую животные способны испытывать к человеку вообще и к хозяину в частности, думая о которой, мы сразу же вспоминаем собаку – этого общепризнанного «друга человека». Но утверждать собачье верховенство в вопросе привязанности животных было бы чудовищной несправедливостью по отношению к другим видам.