В один из таких вечеров я стоял на гребне дюны, глядя в морскую даль – был отлив, и плоское песчаное дно обнажилось до самого темнеющего горизонта, – когда возле меня возникла старушка. Было совершенно ясно, что на столь дальнюю прогулку ее вывел большой жесткошерстный терьер, бежавший рядом. Преодолев гребень, они вместе спустились к пляжу. От глади песка пес пришел в такой восторг, что принялся нарезать вокруг хозяйки широкие круги, заливаясь бешеным радостным лаем. Это был необычный лай – над песчаной поверхностью он повторялся и стократно множился. Впервые в жизни я слышал подобного рода эхо. Возможно, окажись я внизу, рядом с ними, никакого эха бы не было, но вышло так, что я стоял сверху. Я слушал его и не мог разгадать его природу. Это эхо не было похоже на привычное дословное повторение звуков, которые возвращаются, отразившись от стен, лесов или скал. Слабое и рассеянное, оно, казалось, состоит из сталкивающихся и разбегающихся по широкой равнине голосов, возникающих то здесь, то там и распадающихся на таинственные шепоты, – словно задорный лай живого пса разбудил призраков отмелей и сотни погибших собачьих душ, и они восстали из земли, бессильные противостоять его заразительному примеру и «памяти о былых счастливых днях», и теперь надрываются призрачным лаем и невидимо носятся над песками.
Главной же целью моих прогулок были ворóньи сборы на ночлег, продолжавшиеся примерно с четырех до шести вечера, пока окончательно не темнело. Ворóны прибывали небольшими группами от двух-трех до тридцати-сорока товарок. За время моих наблюдений место ночлега два или три раза менялось, причем последний переезд мне посчастливилось наблюдать воочию и даже обнаружить его причину. Закат, птицы спокойно сидят по деревьям, как вдруг какой-то вороний сектор взрывается громким озлобленным карканьем, однозначностью смысла напоминающим бури негодования и протеста, так часто возникающие у нас в Палате Общин, когда сидящую вместе партию или группу лиц в своем выступлении намеренно уязвляет какой-нибудь почетный член. Карканье затухает, чтобы некоторое время спустя разразиться уже в новом месте, допустим, в пятидесяти ядрах справа. В другом месте ворóны взлетают, громко негодуя, кружат минуту или две и снова рассаживаются по деревьям.
Сначала я подумал, что здесь замешан хищник, представляющий угрозу для птиц, например лиса, что всякий раз, завидев ее движение между деревьями, вороны поднимают тревогу; но за час наблюдений ни лисы, ни кого-нибудь подобного не обнаружил.
На третий вечер тревога птиц заметно возросла и усилилась, и в какой-то момент стала просто невыносимой. Вспышки карканья разорвали целые акры леса, и вот уже весь несметный конгресс парил в небе. Покружив пятнадцать или двадцать минут, вороны снова опустились, рассевшись по самым верхушкам сосен. Я наблюдал их с гребня дюны, стоя на одном с ними уровне. Странное это было зрелище – на черных гребнях сотни черных неподвижно застывших птиц на фоне бледного закатного неба, которое делало их еще черней. Какое-то время спустя, когда я уже стоял на зеленой полянке в самом сердце их места ночлега, с его края прямо на меня покатилась новая волна тревоги, срывая птиц в небо. И вдруг я увидел возмутительницу спокойствия, потусторонне белую на фоне черных стволов, которые она, огибала, скользя. Сипуха! Через несколько секунд всё несметное воронье сообщество с громким шумом взмыло в воздух, не в силах выносить этого таинственного, скользящего белого птицеобразного существа. Покружив минуту или две и набрав высоту, вороны стали исчезать в густеющей темноте неба. Их новый лагерь я обнаружил в том же лесу в полумиле от старого. Все последующие дни они прилетали ночевать сюда.
Согласитесь, неожиданное поведение для «Иллариона мудрых слуг»[14] – птиц, которых мало кто знает как существ нервических и подверженных беспочвенным тревогам; впрочем, уже несколько вечеров спустя мне посчастливилось стать свидетелем сцены даже более интригующей. На сей раз главным действующим лицом выступит фазан – птица, которой только ленивый полевой натуралист не помянет изнеженности, видя в фазаньем пестовании катастрофу для нашего птичьего разнообразия. Но стоит лишь посмотреть поверх невеселых ассоциаций, как мы убедимся, что эта залетная в наших лесах птица обладает не только ослепительной внешностью, но и тем, что гораздо ценнее блестящих перышек, а именно высоким птичьим достоинством и умом.