Но еще более характерной акустической чертой высоких верещатников является звучащий поверх тонких колокольчиков голос кроншнепа – не тот, когда он с великолепной удалью свистит или истошно кричит, пугая суеверных; а тот не в пример более мягкий, тихий, разнообразный репертуар брачного периода, с помощью которого кроншнепы общаются друг с другом, строя гнезда, насиживая яйца и воспитывая птенцов. Самая симпатичная из фраз кроншнепа – протяжная трель, негромкая, но четко различимая за четверть и более мили, напоминающая мне звонкую весеннюю позывку крапчатого тинаму, занимающего на равнинах Аргентины нишу нашей куропатки, – мелодичный шепот, поднимающийся в воздух, висящий в нем несколько мгновений и опадающий в безмолвие; таинственный звук, словно говорит сама земля, а если не она, то какое-то туманное существо, невидимо парящее над пустошью, наполовину дух, наполовину птица. Признаюсь, невидимая версия кроншнепа, поющая свои негромкие песенки, мне нравится куда больше издерганной вопящей птицы периода поисков места для гнезда. Но есть у него и одно интересное воплощение: когда вы движетесь в его сторону, он, не дав вам дойти триста или четыреста ярдов, поднимается и стремительно летит к вам навстречу, серебристо-белый в ярких солнечных лучах, неестественно огромный за счет игры света и движения – осколок старого мира, пощаженный филистимлянами и варварами. Но волшебный обман зрения живет лишь несколько мгновений. На всех Холмах вы не найдете птицы размером крупнее кроншнепа, дикой утки или той самой здоровущей вороны из рассказа священника – ни канюка, ни луня, ни вóрона. Никого, кто бы своим величавым парением гармонично дополнил пейзаж этих диких вершин.
Но какая пропасть лежит между искусной филармонией вересковой пустоши, помимо трелей кроншнепа и тихого колокольчика конька, вмещающей пение незаслуженно забытых мной золотистой ржанки и белозобого дрозда, воздушное блеяние бекаса, причитание чибиса, тонкий пронзительный свист перевозчика (или, как его называют местные, водяного крикуна),– между всеми ними и самцом шотландской куропатки. От него не дождешься пения, но какая в нем заключена сила! Здесь, на высоких пустошах, он согласно своему обыкновению восседает либо стоит на каменном валу, не спуская глаз со своих жен, соперников и в целом контролируя весь мир. Вот он – осанистый, недвижный, с гордо поднятой головой – стоит на достойном себя пьедестале из кучи неотесанного темного песчаника. И сам он, словно статуя, изваянная из неподатливого темно-красного камня: песчаника, железняка или гранита, а еще лучше, из винного цвета серпентинита с прожилками, в черную крапинку – удивительно прочного камня с изысканным блеском. Под стать этому камню и голос, и характер этой птицы, несгибаемой и храброй, как на амурном, так и на бранном поле. Даже в конце мая, когда многие их курочки уже насиживают яйца (за свои дневные вылазки я встречал до дюжины таких гнезд), самцы проводят время в бесконечных ухаживаниях и драках, причем драки эти – совсем не то, что постановочные шоу турухтанов, маленьких пернатых симпатяг-бретеров, и прочих им подобных забияк, когда соперники стараются причинить друг другу как можно меньше вреда. Самец шотландской куропатки не зря выглядит изваянным из камня – именно камнем врезается он в соперника, и, не знаю, целы ли после этого кости, но блестящих перьев взлетает несметное облако. Впрочем, в ухаживаниях эта каменноликая птица бывает неожиданно грациозной. Я говорю о приеме, когда влекомый страстью самец куропатки неожиданно взмывает в небо и (если ветер благоволит его порыву), легко набрав высоту, пикирует вниз, при этом исполняя свой любовный танец, как это делают вяхири и самцы горлицы. Что до его вокальных практик – в них нет красоты или изящества – только одна мощь. Душа уходит в пятки, и тело замирает, когда он вдруг раскалывается грохотом и треском: «ррр-раб-э-даб-даб», которые, пожалуй, можно уподобить истерическому смеху, словно это торчащая из вереска глыба песчаника внезапно разразилась хохотом. Затем песня приобретает чуть более человеческий облик, будто ворон долго прочищает горло, чтобы после рассы́паться: «а-ха! тыгдыг, тыгдыг, тыг, тыг, куак-куак, куик-куик», что, пожалуй, и имеется в виду[23].