В определенные часы павильон с источником наводнялся людьми, и пока взрослые пили воду, сидели компаниями, смеясь, болтая и заигрывая, или ходили по дорожкам, их дети шумно резвились на зеленых лужайках или пускали кораблики по убегающей воде. По мере приближения обеденного времени человеческие массы дрейфовали в сторону еды, и сады затихали и пустели. Пичуга была верна своему кусту, и даже в той его части, где ветви росли наиболее густо, ее можно было разглядеть. Время от времени в просветах плотной и густой листвы я замечал ее слабый промельк, но уже мгновение спустя порхающий призрак исчезал. И даже в половодье многолюдия, когда разговоры и смех звучали предельно громко, сквозь них через определенные промежутки времени пробивался ее слабый, разреженный, горестный голосок. Сосредоточившись на нем и внемля ему, порой ловя взглядом промельки крохотного неутомимого существа в густой зеленой листве совсем рядом со мной, я каждый раз ощущал, как в моих мыслях происходит любопытная перемена. Уходило раздражение, исчезало чувство дисгармонии; павильон, киоски, чавкающие гравием дорожки, отвратительные клумбы, лежачие больные и просто лежебоки, сама искусственность этой сцены с массивными гостиничными зданиями в качестве задника – всё это начинало казаться иллюзорным: продуктом моего сознания, который, щелкнув пальцами, можно было стереть; видением, которое исчезнет с дуновением ветра или с набежавшим на солнце облаком. Всех этих людей, сидящих или суетящихся вокруг, на самом деле не существовало; в реальном мире были только мы: я и моя подруга пеночка, и этот железный, выкрашенный зеленым стул подо мной на самом деле был корнем старого дуба, а может, бука, а может, лежанкой из сосновых лапок; весь мир пах хвоей и папоротником, весь мир держался за этот нежный, легчайший, летящий по воздуху голос, словно за осеннюю паутинку, плывущую тишиной.
Конечно, описанный мной случай отклика относится к разряду «чересчур» и возможен лишь с теми, кто с самого детства больше всего на свете любит птиц и ценит птичьи голоса превыше всех прочих звуков. Но дело не только в отклике: есть звуки, которые очаровывают нас настолько, что мы влюбляемся в них с первого раза, пусть никакие нити от них и не тянутся в счастливое прошлое. Влюбляемся, надо полагать, благодаря эмоциональному отклику (если такой существует), косвенно производимому в нас легкой кистью эстетического эффекта.
Помимо возникающих в нас откликов, существует и кое-что еще, усиливающее эффект каких-то мелодий птиц и часто не берущееся в расчет: душевное состояние и настроение, в которых мы слушаем ту или иную мелодию. А ведь именно из-за них даже песни наших любимых сладкоголосых видов могут показаться такими разными. Случаются забавные истории, как, послушав чье-то пение в каких-то неповторимых обстоятельствах, человек исполняется уверенности, что сейчас он слышал лучшего из пернатых певцов. Он может не узнать его в следующий раз, вообще никогда не узнать, но воспоминание о доставленном им сильнейшем удовольствии уже навеки отпечаталось в сознании вместе с приложенной к нему иллюзией.
Бывает такое состояние атмосферы, когда далекое кажется близким и природа так неповторимо хороша, что не узнаёшь родной планеты. А бывают и такие состояния, когда голоса птиц звучат чище, звонче, звучнее, иногда поражая нас новыми, таинственно прекрасными гранями звука.
После щедрого летнего дождя в пронизанном солнцем воздухе бывает разлито нежное серебро (эффект высокой влажности), в котором пение и крики птиц звучат заметно иначе, словно птичьи голоса, как и всё вокруг, очищены и омыты; и как наши легкие вдыхают новый чудесный воздух, так и наши души жадно вдыхают новую мелодию. Жадность эта, которая является ключом во всему, обусловлена омытым и просиявшим воздухом и самим видом голубеющего неба, с которого сдвинули завесу тяжелой, мрачной тучи. Происходящие в нас физические изменения передаются нашим органам чувств, которые тоже как будто оказываются омытыми, проясненными и способными воспринимать мир с небывалой точностью и яркостью.
А бывает так, что необыкновенный эффект, производимый звуками природы и, превыше всего, голосами птиц, возникает благодаря особым обстоятельствам или благоприятному стечению обстоятельств. С этим уж как повезет, и завтра не стоит ждать продолжения; чудо пройдет безвозвратно, как отгорел наш последний прекрасный закат. Но будут и другие прекрасные закаты, главное – не устать смотреть.
Помню, я стоял на краю сенокоса, желтого от лютиков. Но мой взгляд был прикован к одному цветку, возможно даже лепестку, который отыскал меня из центра луга и всецело завладел моим вниманием, – единственный из тьмы тысяч одинаковых цветков. А дело было в том, что солнечный свет падал на него, отражаясь под таким углом, что его желтая блестящая поверхность играла и переливалась, словно чешуйки жаркого золота. Подобным образом и песенка, и даже нота, могут отозваться в душе дивной красотой, возвысившись над морем всех остальных звуков.