Из всей птичьей филармонии пение черного дрозда – даже если оно ни капли не похоже на созданные человеком мелодии – для меня всегда наиболее «человеческое»; распеваясь и сочинительствуя, дрозд в итоге возносится до интервалов, соответствующих нашей гамме. Однажды мне довелось слушать гениального черного дрозда; дело было в Нью-Форесте, в окрестностях Фоли. Этот дрозд не повторял одну и ту же фразу с незначительными вариациями, как это обычно у них водится, но каждая его песенка была особенной, либо же состояла из настолько измененных фраз, что всякий раз представляла собой новую мелодию. В любом случае каждую его фразу можно было смело записывать нотами. Несколько дней работы нотного стенографиста – и мы получили бы целое собрание мелодий, которое, смею предположить, было бы гораздо интереснее, чем без малого семьдесят записей Уитчелла. Если бы вы послушали этого дрозда даже с полчаса, вам бы ни за что не пришло на ум, что его фразы – разнообразные и спонтанные, словно родник, пульсирующий из расщелины в скале, – были у кого-то заимствованы. Певец сидел в терновой изгороди, разделяющей два пастбища, а я стоял рядом и слушал, долго, не помню сколько: уже темнело, а я всё стоял, ошеломленный, совершенно одуревший, с каждой новой фразой одуревая всё больше; я был как человек, которого ввели в транс, или как монах в известной легенде, только птица моя была черная, а не белая. Та наша встреча оказалась первой и последней – дрозд улетел, и больше я его не видел, как ни искал. Возможно, уже на следующее утро он попал на мушку к господину, радеющему о сохранности своей рдеющей клубники, – к какому-нибудь фермеру или простому деревенскому парню, который и не подозревал, что стреляет в ангела. И всё же это лучше, чем если бы судьба явилась к нему в образе одного из любителей заточать птиц в клетку, который, услышав его прекрасное пение, словил бы его и стал возить по всей стране в качестве «аттракциона», срывая лавры восхищения и, почему бы и нет, делая на своем пленнике тысячи фунтов.
Очарование пения черного дрозда кроется не только и не столько в том его сходстве с нашей музыкой, о котором писалось выше. Корень этого очарования лежит в красоте, внутренне присущей его звучанию, – оно напоминает звуки флейты, и у этой флейты человеческий голос, если быть точнее, невероятной чистоты и красоты контральто. Эффект тем сильнее, что птица высвистывает свои ноты медленно, нараспев, словно пребывает в состоянии абсолютного счастья и покоя и знает способ идеально передать свои чувства.
Вокал высочайшего качества плюс интонации, напоминающие мелодичный и звонкий человеческий голос, плюс беззаботное, нараспев, исполнение, словно говорящий о любви мешает слова с обрывками песен, – мы можем понять, почему эта восхитительная песенка, почему именно она совокупностью своих качеств помогла черному дрозду снискать славу любимейшего у нас певца, опередив всех конкурентов, включая знаменитого соловья. Приди в голову издателю какой-нибудь из общенациональных газет провести опрос на эту тему, у черного дрозда имелись бы хорошие шансы занять первую строчку, несмотря на возделанные в нашем сознании мифами и традициями образы других птиц: кукушки – глашатая весны, голубки – плакальщицы любви, ласточки – строительницы храмов, Филомены-соловушки, с занесенной над терновником грудкой, а еще красногрудой малиновки, зимой прилетающей к нам за крошками и оттого нам так благодарной, что, умри мы одни в лесу или в прочем безлюдном месте, так что некому будет нас похоронить, она забросает наши тела листьями.
Но постойте, скажете вы, раз уж черный дрозд живет в Британии с незапамятных времен и является примером коренного вида, многочисленного и повсеместно распространенного, – отчего же он столь невыразительно выписан на страницах нашей старой литературы? Если избрать поэзию меркой, то черный дрозд действительно сильно уступает соловью, хотя тот представлен всего на четверти территории Британии и даже в этих пределах малочисленней, чем наш старый «садовый» друг с оранжевым, словно дубленая кожа, клювом. Но это неудачная мерка. Тот факт, что наши старые поэты, включая валлийских и шотландских, так превозносят соловья, свидетельствует лишь об их следовании континентальной поэтической традиции, сложившейся еще в Античности и дожившей до Нового времени.
А вот в Ирландии, если судить по книге переводов староирландской поэзии, сделанных профессором Куно Мейером[28], всё обстояло иначе. На страницах этой книги мы к нашему удовольствию не найдем надоевших завозных мифов и стереотипов, но столкнемся с местным птичьим миром и таким трепетным к нему чувством, в котором мало кто заподозрит те незапамятные варварские времена. Каких только птиц не встретишь в этих стихах: от крупнейших – орла, ворона и дикого гуся до крохотного крапивника, но первым всегда остается черный дрозд, чему залогом служит его голос – «сладкий, нежный, дарящий покой», как сказано в одном из них.