И вот, сложив в уме нарисованные Дрейтоном картины с давними образами несметных скоплений птиц на реках и болотах далекой страны, которые я видел в детстве и никогда больше не увижу, я смог вообразить прошедшую эпоху. И всё недолгое время, что длилось это наваждение, я бороздил безбрежную первозданность вод, такую, какой она открывалась озерянину, скажем, двадцать пять столетий назад. И сам озерянин был со мной в лодке, гребя и хитро направляя свое длинное каноэ, – целые мили и лиги мы плыли между зарослями малого камыша и ярко-зеленой осоки, между широколистным рогозом и цветущими камышами, огибая темные рогозовые плавни и островки, густо поросшие ольхой и ивой с шапками деревьев повыше. Было раннее утро ранней весны – гуси еще не улетели и стая за стаей проносились над нашими головами, наполняя воздух своими криками. И мои глаза, захваченные давно не виденным зрелищем больших парящих птиц, были прикованы больше к небу, чем к воде. Я купался в дожде диких, пронзительных криков канюков, коршунов и болотных луней, меряющих круги у меня над головой. Но были здесь птицы еще величественнее, во главе с царем неба пеликаном – кормильцем жителей болот, истребленным и исчезнувшим с наших островов и канувшим в Лету, задолго до того как родился Дрейтон. Зато здесь была знакомая ему скопа, королева ястребообразных, чертившая в воздухе широкие круги, чтобы в середине лёта на одном из них замереть и, сложив крылья, как камень ринуться вниз и с мощным всплеском удариться об воду. Мир вокруг нас был миром птиц – наша лодка проплывала мимо множества неподвижно стоящих цапель, мимо группок деловито обедающих колпиц, а поодаль, на мелководьях и линиях раздела зеленого и голубого, резвились многочисленные прибрежные жители: кулики, веретенники и говорливые бело-черные шилоклювки. Сверкая серебряной белизной крыльев в лучах утреннего солнца, перед нами взмывали стайки уток-пеганок, оглашая окрестности почти гусиными криками-гудками. Чу, где-то вдалеке едва слышное тонкое жужжание, будто взлетает потревоженный рой пчел. И правда, из воды и камышей поднимается облако, а следом еще и еще – целые тучи птиц, и каждая своего цвета: белого, черного, коричневого, в согласии с видовым составом – чайки, черные болотные крачки, дикие утки. Издалека они напоминают вечерние тучи скворцов, в которые те сбиваются на зимовках. Понемногу облака рассеиваются или снова опускаются на воду, и на несколько мгновений миром завладевает непрочная тишина. Но вот раздается новый звук: где-то вдалеке, возможно в миле отсюда, тишину взрывает хор диких, звенящих, ликующих криков, двойным эхом разбегающихся по бескрайним водным просторам; и я хорошо знаю, что эти трубные звуки могут принадлежать только им – царственным журавлям.
Всех этих птиц я вижу как на ладони, вижу до мельчайшего перышка, а их голоса звучат так громко и так отчетливо, что у меня по коже бегут мурашки; но образ моего гребца – длинноволосого и бронзовокожего жителя болот – туманен и расплывчат. Прости меня, мой увлеченный антропологией читатель, прости за то, что не могу дать тебе четкое представление ни о его росте, ни о конституции, ни о чертах лица, ни о цвете волос и глаз, ни о содержании его тарабарщины, смысл которой практически полностью выветрился из моей памяти.
Но пришла пора возвращаться из видения с его величием птичьего мира к реальной жизни с ее разными мелкими всячинами, одной из которых стал приятный сюрприз. Проезжая долиной Чеддер[32], я зашел в гости к моему старинному другу – писателю и птицелюбу, живущему в окрестностях Уинскомба в очаровательном бунгало, сооруженном им среди Мендипских холмов. Мы пили чай на небольшой уютной террасе, обсаженной розами; по зеленому газону под ногами ползли длинные тени высоких сосен, стоящих в ряд, и я отдыхал после долгого жаркого дня пути. Мой друг с восторгом рассказывал о том, что несколько дней назад в его владениях обосновалась стайка клестов, как вдруг – легки на помине! – перед нами появились сами птицы, и с полчаса, потягивая чай и наслаждаясь клубникой, мы смотрели, как они лущат шишки: один красный, как кардинал, двое желтых, остальные зеленые или разноцветные – удивительные пернатые симпатяги затейливой окраски, наши северные попугайчики.