Из Уэлса я направился в Бристоль, а оттуда в Чепстоу, в нескольких милях от которого я рассчитывал обнаружить представителей одного из моих редких видов. Но поиски показали, что таковых здесь давно не водится. Что же, оставалось в меру моих скромных способностей выжимать удовольствие из замка, долины реки Уай и Тинтернского аббатства. В Чепстоу, не в меру пьющем, праздном городке, я обнаружил две достопримечательности, которые, скорее всего, ни один автор не включит в свой путеводитель, а именно два дерева, растущих на территории замка: грецкий орех и плющ. О первом замечу, что он, несомненно, принадлежит к числу крупнейших грецких орехов страны. Одна из его боковых ветвей в своем горизонтальном простирании отходит на восемнадцать ярдов от ствола, противоположная ей – на пятнадцать. Таким образом, мы имеем крону диаметром в девяносто девять футов! Второе дерево, плющ, было именно что деревом в самом словарном смысле – растением, размером превосходящим куст и полностью самодостаточным, то есть не паразитирующим на другом дереве. Данный плющ рос у стены, но совершенно не требуя от нее поддержки, поскольку располагал собственным стволом, круглым и прямым, с шершавой, как у вяза, корой. Пятнадцати футов высотой, этот ствол имел три фута в окружности и был увенчан густой шарообразной шапкой из веток и листьев. Несомненно, когда-то плющ рос в тандеме с обыкновенным деревом, чье умирание – медленное и постепенное – оказалось для него вызовом, ответом на который стало наращивание и укрепление древесной массы и, как итог, обретение сильного прямого ствола, который остался стоять великолепным образцом независимости, когда старая опора рассыпалась в пыль.
Разрекламированное аббатство интересовало меня в первую очередь птицами. Это были недели, когда всё несметное множество здешних скворцов, воробьев и галок, а также сметное множество больших синиц, лазоревок, мухоловок и горихвосток выкармливали и воспитывали подросший молодняк. Скворцов здесь было так много, что подрастающее поколение просто на наших глазах вываливалось из стен. Говоря «наших», я имею в виду себя и моего собеседника – основательного старика, неспешно метущего прошлогодние листья с соломинками с голого грунта, заменявшего бескрышей руине пол. Внезапно один из птенцов, явно не отличающийся умом, побежал за нами, громко требуя еды. Старый дворник осторожно оттолкнул несчастного недотепу метлой: «А ну, давай, иди, иначе схлопочешь». Птенец послушался.
«Прощай, очередной сезон редких птиц!» – сказал я себе и повернул домой. Но не тут-то было. В Глостершире я встретил человека, который сообщил мне о колонии болотных камышовок – пернатой редкости, на свидание с которой я даже не рассчитывал; причем не просто сообщил, но провел меня на место, как бы между прочим давая понять, что это его открытие и его колония (пусть думает, главное, что птицам это не пошло во вред). Оставшись один, я отдался тому изысканному восторгу, который испытывает наблюдатель за птицами, оказавшись тет-а-тет с новым видом, ежечасно и ежедневно всё больше причащаясь его жизни. И пусть каждый из моих новых знакомцев был невзрачным коричневым комочком, невзрачней соловья, комочком, который, даже взяв в руку, не сразу отличишь от хорошо знакомой тростниковой камышовки, чистотой пения он был на голову выше любого зимородка, как и любого цветастого тропического певца.
Колония болотных камышовок располагалась на плантации лозовых кустов-перволеток трех или четырех футов высотой с густым нижним ярусом из высокого разнотравья, осоки, таволги, окопника и крапивы. Местность была влажной и болотистой, однако без окон открытой воды, за исключением небольшого пруда, служащего для всех малых птиц в окрестности водопоем и купальней.