Назавтра (а завтра выпало на воскресенье) я был в Уэлсе, и надо же мне было увидеть спешащего к утренней службе звонаря церкви Святого Катберта. Эта встреча всколыхнула во мне давнее желание постоять на колокольне во время колокольного звона, желание, восходящее к прочитанной много лет назад статье Уолтера Херриса Поллока в
Я продержался почти три минуты, но затем звон стал невыносимым, и, дабы уберечь себя от чудовищной катастрофы, я выбрался на крышу. Минуту передохнув, я вернулся, и так и ходил туда-сюда, спасаясь на крыше еще несколько раз, пока не перестали звонить. Простоять среди колоколов весь трезвон я не мог из-за опасности, которую всё время держал в уме, – что, если я оглохну настолько безнадежно, что больше не смогу услышать птиц? Для меня это означало бы конец всему. В статье, о которой сказано выше, Поллок описал мои ощущения в одном или двух предложениях. «Это не похоже ни на одиночный голос, ни на слаженный хор, – писал он. – Это похоже на преобразованный в музыку ор большой толпы, может быть, лишь наполовину состоящей из людей, который звучит в диапазоне от полной восторженности до глубочайшей разочарованности, от торжественного грозового набата до испуганных криков угроз, и всё это с величайшим разнообразием полутонов».
Не знаю, то ли колокола в церкви Святого Катберта были больше, то ли я стоял к ним ближе – вообще-то я стоял прямо среди них, – но никакой восторженности в их перезвоне я не обнаружил; это был сплошной бесконечный ужас, который, возможно, был бы выносимым, если бы не протяжный металлический звук, пробивающийся через визг, лязг и рев, о котором автор статьи забыл упомянуть, – громкий, будто под самым ухом на всю мощь гудит молотилка, и острый, словно прямо в мозг вонзается стальное острие. В этом несмолкающем звуке и заключалась главная невыносимость – если бы я не изобрел краткие передышки и на колокольне нашли мое бесчувственное тело, винить нужно было бы именно его.