Еще более захватывающее представление в исполнении маленького охотника с пламенным сердцем можно наблюдать в пору после уборки урожая, когда широкое поле жнивья от края до края представляет собой толкучку с клюющими деревенскими воробьями и примкнувшими к ним вьюрковыми разных видов. Помня о безопасности, птицы предпочитают кормиться возле изгородей, поэтому самая большая их концентрация наблюдается в радиусе трех-четырехсекундного перелета от спасительных терний. Вдруг над дальним концом изгороди повисает смертельный враг, и в то же мгновение всё поле вспархивает в воздух, распространяя вокруг громкий гул многих тысяч мельтешащих, почти невидимых крылышек, словно это густой, серебристо-бурый туман взмывает над землей. Миг, и на поле не остается ни одной птицы – все спасены! Но случается и так, что ястреб слишком решительно настроился на удачную охоту и не намерен лететь на другое поле, чтобы попытать счастья там. Чего лететь, если птиц тут несметное множество, да еще под самым клювом – выкурить одного и делов! Не обращая внимание на то, что вы стоите совсем рядом, он летит вдоль изгороди, то взмывая вверх, то пикируя вниз, – вот он взлетел на сорок-пятьдесят футов, вот на пару мгновений завис, словно пустельга, раскрыв крылья, и вот бросился вниз, словно метя нырнуть в изгородь и вырвать оттуда притаившегося на веточке воробья, но в дюйме от непроходимого колючего переплета внезапно затормозил, проскользил на пару ярдов вперед и снова взмыл, чтобы повторить маневр. И на каждый стремительный бросок вниз вся длинная изгородь отзывается единым вздохом ужаса, словно в ней прячется не множество трепещущих клювиков, но один большой клюв – такой это необычный крик! Если в эти секунды вам вздумается подойти к изгороди и заглянуть внутрь, вы обнаружите побеги и веточки, сплошь облепленные пташками, сбившимися как можно ближе к центру, – каждая неподвижная, каждая застывшая, каждая одеревеневшая, словно она и впрямь маленький деревянный сувенир. И ни одна из них не сдвинется при виде вас, даже если вы станете на расстояние вытянутой руки, – что им какой-то страх перед двуногим вами, когда сверху парит стрельчатокрылый силуэт кошмарного тирана, сеющего ужасный ужас.
Кто бы что ни говорил, это великолепное зрелище, которое надолго остается в памяти, хотя и уступает красотой пикирующему полету сапсана или любого другого парящего в вышине охотника за куропатками из ястребиного семейства; но что поделаешь, если ястребы и их пленительные воздушные показы давно измельчали.
Осталось сказать несколько слов о совах, точнее, об ушастых совах, поскольку с другими в святилищах на холмах мне встречаться не доводилось. Читателя, мало знакомого с повадками этих птиц, может удивить тот факт, что в самый разгар полудня я наблюдал за ними с гораздо большими удобствами, чем за моими перепелятниками. Мне не нужен был даже бинокль. Совы – напомню, что их было пятеро: двое родителей и трое подросших совят, – имели привычку проводить дневные часы в одном из дроковых кустов за пределами рощи. Обнаружив их дневное укрытие, я встречал их в нем почти каждый день, а однажды был вознагражден редким ракурсом. В этот раз я застал всё семейство в сборе: двое сов отдыхали в одной части куста, оставшиеся трое, почти прижавшись друг к другу, устроились на сухом суку в другой его части. Мне удалось подойти не более чем на двенадцать ярдов к сбившейся троице – совы сидели в пазухе с как бы колючей крышей над головой и были отлично видны сквозь просвет. Я стоял, упиваясь видом этих пернатых диких котов во всем великолепии их богатой окраски, высвеченной падающими на них солнечными лучами, глядя одновременно в три пары вытаращенных на меня в замешательстве глаз – светящихся оранжево-желтых пуговок под длинными, узкими, черными, натопыренными ушами. Очевидно, от моего присутствия им делалось всё больше не по себе, и в конце концов они выпорхнули из своей пазухи и перелетели на соседний куст в двадцати или тридцати ярдах.