Но я продолжу говорить лишь о самых крупных птицах, перечисленных выше. Кто-то возразит, что не такие они и крупные, особенно по сравнению с небезызвестными экзотическими видами, – и всё же они были крупнейшими из птиц, когда-либо обитавших в Англии, к тому же они были жильцами наших лесов, к тому же (и самое главное!) они были парящими птицами. Следя, как они кружат и взмывают, распластав широкие крылья и хвост, полупрозрачные в пронизавшем их солнечном свете, можно было легко подумать, что они и впрямь большие – не меньше орла или журавля. Они были той черточкой пейзажа, которая раздвигала горизонт, приподнимала облака и бесконечно углубляла небо. Но еще важнее было то, что их гордые силуэты и частые пронзительные крики были неотъемлемой частью и эссенцией величия и первозданности Природы.
Именно этой зияющей потерей парящих птиц и перечеркнуты для меня наши великие леса, и неотвязна саднящая мысль о том, что десятки квадратных зеленых миль с миллионами древних благородных деревьев сегодня дают кров лишь мелким пташкам да ручным фазанам, обреченным на осеннее заклание. Да еще смотрителю, ставящему ловушки на мышкующих ласок или терпеливо сидящему в засаде куста под невесть как сохранившимся гнездом пустельги с зарядом дроби для матери, которая, он знает, скоро прилетит, чтобы согреть и накормить своих птенцов.
Много страниц тому, в какой-то из первых глав, я назвал Уэлс-некст-Си одним из своих любимейших осенних мест, объяснив это идеальными условиями для наблюдения за дикими гусями, слетающимися сюда на зимовку в количествах бóльших, чем куда бы то ни было еще на побережье. Но осенью 1912 года сюда меня влекла иная цель: я спешил дописать эту книгу, на что требовалось еще две-три недели. А где, скажите, найти более подходящее место в одном переезде от Лондона, чем древний пасторальный городок, растянувшийся по плоской низине прямо у моря, либо отделенный от него милей марша, серого летом, а нынче, осенью, коричнево-ржавого. Можно ли найти соседей, приятней здешних рыбаков – бедняцкого народа, живущего в основном с добычи моллюсков, мидий, морских улиток и гребешков, а во время отлива копающих песчаных червей, которых они продают в качестве живца. В этом (о чем я, кажется, уже писал) они похожи на своих пернатых товарищей – серых ворон, да и мало отличаются от тех издали: крошечные темные фигурки, разбросанные по широкой пустынной ленте песка. И что может быть лучше времени, когда мужчины вышли в море, а шумные зверята, которых мы традиционно именуем детьми, заперты в школе? Времени, когда город начинает казаться абсолютно вымершим: молчаливей, чем широкий бурый марш, тише, чем низкие, поросшие травой песчаные дюны, виднеющиеся вдалеке; безмолвней, чем широкая полоса песка за ними с копошащимися в поисках пропитания людьми-воронами.
С такими мыслями семнадцатого октября я приехал в Уэлс. Но не успел я сесть за письменный стол, как уже понял, что это «самое подходящее место» – последнее место, где я хотел бы работать, поскольку сам Лондон с его постоянным шумом и всеми возможными соблазнами отвлекал бы меня не так, как денно и нощно заполняющий ушные раковины глухой шепот – хорошо знакомый, но вечно загадочный голос старого доброго моря, с которым мешаются позывки и крики пролетающих птиц, в первую очередь диких гусей.
Здесь мне вспоминается о великом человеке, чья звезда когда-то ярко сияла на нашем небосводе. Как-то раз друг устроил великому человеку проборку, за то что тот заточил себя в Уэлсе. «Ты, с твоей любовью к человечеству, с благородными идеями, с твоими талантами, с умением пламенно говорить, – как ты смеешь заживо хоронить себя в этом полумертвом болотном городишке?»
«Видишь ли, Уэлс – единственный город в Англии, где я могу, не выходя из кабинета, слушать крики диких гусей», – ответил великий человек.