А теперь переместимся примерно на пятнадцать миль в другую рощу на холме, где у меня был иной неповторимый, волнующий опыт общения с совами. И снова я говорю о совиной семье, на этот раз из двоих взрослых сов и двоих совят. Тогда я не смог обнаружить их дневного бивака, но на закате совята начинали громко кричать, требуя есть, и роща наполнялась скользящим шумом крыльев их не видимых в тени родителей. Несколько вечеров подряд я приходил в рощу в закатный час, чтобы вновь встретиться с моими совами и снова испытать одну маленькую волнующую радость. Выбрав высокую сосну посередине и замерев под ней, я слушал, как молодые совы летают по роще из конца в конец, как они то и дело садятся на ветку, чтобы кошачьими голосами позвать своих родителей, и как снимаются снова. Проходило какое-то время, как вдруг я ощущал щекой упругое движение воздуха или даже мягкое касание кончиков крыла, и мимо меня проносилась сова. Они были неутомимы в проделывании этого трюка и всегда вылетали из-за спины, перемещаясь настолько бесшумно, что я не мог предсказать появление совы даже за долю секунды до того, как она почти касалась (а иногда касалась!) моей головы. За всю свою жизнь я не встречал сов, более напоминавших призраков, чем эти, кстати, совершенно непуганые, хотя двуногое создание, очевидно, и будоражило их любопытство и возбуждало некоторые подозрения, но им было невдомек о его разрушительной силе, поскольку и эта роща также находилась во владениях фермера, который был сам себе смотрителем.
Думая о пережитых минутах в этой уилтширской роще, я внезапно понял, что совы разных видов, где бы они ни обитали (если только в этом «где бы» им не угрожает двуногая опасность), проделывают схожий трюк единственно ради шутки – они вылетают из-за спины, просто потому что им весело застать нас врасплох. Ну конечно, даже в детстве сколько раз я подпрыгивал, испуганный подобным образом видом болотной совы – видом-космополитом, типичным и в далекой стране моих первых шагов.
И как грустно осознавать, что даже этих немногих рощиц, служащих птицам естественными укрытиями, – этих крохотных оазисов жизни посреди территории, где все самые интересные виды безжалостно истреблены, – в любой момент может коснуться рука губителя. Достаточно нескольких лет безразличия, внимательного участия, а лучше – любви к птицам со стороны владельца или арендатора – и рощица снова наполнится птичьими голосами. Но где гарантия, что завтра тот же лорд не объявит о своем намерении поохотиться или что роща не войдет в земли охотничьей аренды, а уж тогда жди смотрителя с генеральной зачисткой от тех, кого он мнит паразитами.
Прошлым летом я открыл новую для себя рощу примерно в тринадцати милях от той, что давала укрытие ушастым совам, ястребам-перепелятникам и прочим гонимым пернатым. Это была исключительно большая роща, расположенная вдали от всех поселений, и, продираясь к ней сквозь заросли терновника, боярышника и дрока, я питал вполне обоснованные надежды на таимые ей пернатые сокровища. Однако, кроме обыкновенной овсянки, нескольких зеленушек, лазоревок и еще пары-тройки крылатой мелюзги, я никого не увидел и не услышал. Я понял, что нахожусь в особо охраняемой роще, и в итоге моя догадка подтвердилась: там, где сосны росли гуще всего, я обнаружил смотрительский «эшафот», где вместе с ласками, горностаями и кротами к низкой ветке были подвешены ворóны и грачи, сорока, две сойки и целых одиннадцать малых ястребов, три из которых (один взрослый, два – в молодом оперении) были перепелятниками, а восемь – пустельгами.
Судя по состоянию трупов, из которых только несколько были свежими, а от большинства остались лишь кости да полинявшие перья, передо мной висел урожай многих лет. Несомненно, смотритель приводил сюда своего хозяина, благородного охотника, и не исключено, что тот похлопал по плечу своего фанатичного слугу, при этом отлично зная, что пустельга относится к охраняемым видам. Эта роща с ее центральной сосной, украшенной, по современной женской моде, крыльями ичтушками птиц, мордочками и хвостами пушных зверьков, была словно маленькой репликой обширных лесов и пущ этого холмистого региона, исхоженных мной вдоль и поперек. Она тоже была осквернена и унижена, и, значит, сам ее вид сделался для меня безотрадным, не прояснившись даже тогда, когда от всей рощи осталось голубое облачко кургана на горизонте, которое я мог закрыть ладонью.