У всех уже упомянутых мной бескрайних лесов есть ущерб, который для меня напрочь перечеркивает их достоинства. Предполагаю, что в разной мере он ощущается всеми, кто хочет видеть в лесах настоящую дикую природу. Словно камень на душе, этот ущерб не покидает меня на тропинках всех крупнейших лесов холмистого Уилтшира и приграничья: Савернейка и Коллингборна, Лонглита и Крэнборн-Чейса, Фонтхила и Грейт-Ридж-Вуда, Бентли и Гроверли-Вудса. Это чувство или ощущение ущерба тем сильнее, чем выше и круче холмы, крупнее формы и первозданнее природа, как, например, в Кванток-Хилс с его величественными лесистыми склонами и вершинами, возносящимися над Овер-Стоуи; и, хотя пустота сквозит в любой лесной местности и на любой пустоши, нам нет нужды выходить из перечисленных лесов Уилтшира, достаточно обширных, чтобы удовлетворить даже самую взыскательную любовь к тишине и нетронутой природе. Здесь можно забрести в такие места, которые запросто сойдут за первобытный лес с целыми поколениями деревьев, не знавших топора, с проплешинами колючих кустарников и солнечными заплатами полян, то просвечивающих бесплодным камнем, то радующих глаз яркими цветами. Здесь же целыми рощами растут самые древние во всей Англии дубы, помнящие, должно быть, еще Вильгельма Завоевателя,– серые гиганты, чьи немыслимо раздавшиеся вширь ветви обросли слежавшимися бородами мхов и папоротников; и как же здорово провести долгий летний день в их церковном полумраке, в который не забредет ни одна живая душа, не проникнет даже отдаленный звук человеческой жизни. Не такого ли бескрайнего полога тени алкал тонко чувствующий поэт, в надежде провести жизнь в уединении и никогда не утомлять слух бряцанием мира и не скорбеть душой, день ото дня видя стеснение и ложь, зло и поругание?[48]
Иное дело наш брат «человек природы». Подобно океану или пустыне, эти леса пробуждают в нем чувство, о котором он даже не догадывается, но которое всегда живет в нас, в каждой нашей клеточке; чувство, согласно мысли Герберта Спенсера, унаследованное нами от наших прародителей и дошедшее до нас из той эпохи, когда жизнь человечества была связана преимущественно с лесами и пустынными пространствами. Попав в благоприятную среду, это чувство оживает в нас, позволяя испытать самое лучшее в жизни, чего не могут дать тысячи заменителей, придуманных жителями городов ради мелкой услады и мелкого забвения, чью искусственную пыль мы отряхиваем с себя, выйдя за ворота города и оказавшись здесь, на природе. И вот, взыграв душой в зеленой сени, мы радостно готовы присоединиться к славословию в адрес тех, кто, через тысячелетний рост населения и производства в стране, сегодня называемой «мастерской мира», пронес и сохранил для нас немалую толику Зеленой свежести. И пускай они делали это ради собственных благ и удовольствий, но ведь в итоге приобрели мы все.
Не так давно я получил письмо от молодого американского натуралиста, в котором он сравнивает состояние дел охраны природы в наших странах. Та яростная жажда убийства, пишет он, которой поголовно охвачены его соотечественники в отношении наиболее интересных и благородных видов, помноженное на свободу ходить где угодно и как угодно нарушать закон, которой обладает мужское население его страны от мала до велика, оказывает на природу самое плачевное воздействие. Иное дело у вас, продолжает он, на счастливой земле, где обширные майораты, принадлежащие древним знатным семьям и аристократии, стали своего рода бастионами, которые сдержали натиск человека с ружьем и дурным вкусом и послужили делу сохранения местной фауны.
Не обладая достаточными знаниями, мой корреспондент описал уже отмершее состояние дел, державшееся до тридцатых, может быть, сороковых годов XIX века. С тех пор шкала ценностей наших землевладельцев претерпела серьезные изменения; в моду вошел иной способ охоты, и те, кто когда-то были хранителями нашей природы, стали ее последовательными разрушителями. Ради тучных стад дичи, ради своей Большой ноябрьской охоты, своих полуручных фазанов, которых они откармливают лишь для того, чтобы потом застрелить, они когда-то взяли курс на полное уничтожение всех наших благороднейших видов —
вóрона и канюка, ястреба-тетеревятника и коршуна, луня и сапсана. В этот перечень вошли и малые виды, которые, как считается, наносят вред интересам благородного охотника на кур. Но и на этом не точка. В довершение ко всему, смотритель – этот часовой леса – теперь обслуживает торговцев птицами и частных коллекционеров, поставляя им всё подряд яркое и редкое, до чего может дотянуться его рука с ружьем.