Бывало, то там, то здесь играла по углам спесь и в новой образцовой могиле хоронили его и говорили, что самого, а сам прибегал и учинял скандал и доказывал неназванным героям, что для поучения глупых подстроил приключения трупа с норовом, которого и не было, и не с неба зло, кричал, пришло, а от вас, для того и рассказ, и кстати, объяснял, от гордых гордым ничего и не надо, оставьте мёртвых мёртвым без парада, сожгите в свете и развейте в сите гнилых и живите для живых, и чтобы, рычал, ни гроба, ни места, ни жеста кручины никому, да и помины, добавлял, ни к чему, а вечную память прибавить не нам, не корчам в порче, а бесконечным и прочным делам.
Но подобный утробный срам не доводил пыл до драм.
Свидетели не плутали петлями, а подтверждали, что и в могиле хоронили не того, кого прославляли, а другого, и едва ли снова придёт в народ тот, чей прах — в гробах, страх — в сердцах людей, а лик проник на сто портретов и постаментов, что заметны на углах площадей.
Порой случалась шалость: живой нахал вылезал из гроба на похоронах или выползал из-под настила могилы — и предвещал от злобы крах:
— Исчезну в бездну смерти — не верьте. Нельзя схоронить живое, грозя удавить покоем прыть. Нельзя с покойником рядом жить, с поборником смрада — творить. Без меня — стой! Я — живой!
Но и тогда в ритуале ничего не изменялось, а свидетели всегда повторяли, что ярость показалась и никого не заметили.
И потом забывали обо всём.
И поделом.
Надоело всем — с тем мертвецом!
Описать приключения мертвеца — задача не для юнца.
Сочинять без терпения и опыта — неудачные хлопоты.
Но лучше других понять мертвечину в куче живых дел под стать гражданину без личины — из неживых тел: ему — одному.
Самому!
Вот бы безгробный супермен навертел бесподобных сцен!
А в заключение похождений удальца преподнёс бы сомнения и просьбы творца.
Я, напечатал бы, счастлив был.
Не тая к себе пиетета, строчил о борьбе поэта.
Но кстати ли хроники?
Покойники — не писатели. Не вспоминатели!
Я где-то невнимателен.
Писатели — покойники. Предсказатели!
Я пишу, как курю анашу, мак. Я не зря зрю зарю. Я — маг: и дуря творю, и творя дурю. Моя колея — зигзаг.
Я не знаю, не я ли тот самый Труп, что глуп едва ли, но упрямо идёт по краю морали.
Прославляю, любя, его или себя самого?
Память храню на плаву или зову к огню?
Пламя разжигаю к чести или погашаю страсти?
Или защищаю лестью? В дыме подползаю к власти?
Труп ли я забияка? Глуп ли, шаля, писака?
Я ли не он? Он ли не я? Вмяли в меня? Воли лишен?
Головорез или исчез? Перелив пыли или жив?
А если жив, кто меня защитит от огня мести паразитов и поместит в гранит? Или в сто гранитов?
А если я — Труп, где песни и медь труб?
Моя слава, ведь, лава везде и всегда. Да!
Нужна явка и прыть! И коня в загоне — нет!
Должна быть справка, что меня хоронят сто лет.
И другая — знаю, по молве идучи — что две тысячи.
Значит, не эксперименты на кляче? И номер — удачен?
Помер — и оживу. И во рву аплодисменты сорву в придачу.
Мертвечина — молодчина! Повсюду — причуды!
А сколько куп!
А народ — беспечный.
Только Труп живет вечно.
Сказка о Трупе — встряска с натаской.
Для мертвецов — огласка, для дельцов — материал и завязка начал и концов.
Что дружно обнаружено, то — нужно и заслуженно.
Но для кого и для чего?
Герой — спесив и горд, но — ни жив, ни мертв.
Эскорт — простой, но — стыдлив.
Настрой — в застой: пыль — в перелив.
Но стиль — красив.
А о чём поём?
Порошок круговерти — мать всего: в срок не загнать.
Хорошо за смертью его посылать!
Что не умрёт, то разродится: частица забот перейдёт на лица.
Наоборот, род — граница: что не родится, то не умрёт.
Голым рождён на поклон, голым и погребён — но закон не писан весёлым и крысам.
Шутник — озорник, а покойник — невольник: сил не собрать и на номер, но пошутил — и опять помер.
Прыть — не у дел: сильней — сеть.
Жить не умел — сумей умереть.
Восхваляй невзначай: творца — за судьбу, молодца — за борьбу, подлеца — в гробу.
Но приключения Трупа — не только учение: глупо гнать вспять на польку рать из захоронения.
Обучать надо скупо и не преградам — движению.
Проблема — где мы.
Но из хмурой темы нетрезво лезут понурые теоремы.
Надо — развеселить!
Но нить эскапады вихляет от края до края.
И что за стиль? Угроза? Кадриль?
Рифмы — сливки, но ритмы — урывки.
Свобода — для хода, но своды — не броды.
Фигура — дура в пляске, а литература — фура в тряске.
Вопрос — дед и сед, а ответ — курнос.
А секрет подрос невпроворот и ждёт ключа.
Пора: игра — горяча.
Объяснение сочинения — закон закона.
И он — вона!
Поэзия — претензия и дуб, но — труп: устала от рифмы и мало от ритма свободы.
И проза — поза и дуб, но — труп: ни материала, ни сюжета, и за это — ни свода.
Живая тема умирает, а за проблемой и стиль уползает в пыль.
Такая простая быль!
Без барабанов и труб.
И только труп — без изъянов: нисколько не умирает гниль.
Вот и переворот!
В литературу идет наконец не фигура, а урод — мертвец.
И с ним пропадёт зажим, и вновь оживёт на страницах любовь, и безногий сюжет помчится убийцей к дороге побед.
