— Вот, — рассудили консерваторы на публику, — страх: от новаторов — переворот в умах. Нейдет физкультурнику — продает жмурику!
Новаторы возразили консерваторам в стиле агитаторов.
Объявили в ответ, что переворот в умах — дым без огня, а слепым и свет дня — глуп, и под овацию объяснили, что Труп в ситуацию не страх несет, а наоборот:
— из-под разгула напряженной спекуляции биоматериалом, как стеснительная жена из-под одеяла, встала и мелькнула в комбинации поразительная, небывалая в экономике величина обнаженной новации;
— эта операция на покойнике стянула к его скелету свободные финансы;
— голодная до того нация вздохнула, всплакнула, но не струхнула, а стряхнула прострацию и затянула романсы;
— непрошеную инфляцию сдуло по-хорошему, как от свиста атак флаг, и несметный бюджетный дефицит оголил холмистый тыл, был облапошен, срыт и сброшен в буерак.
Доложили, что даже иждивенцы из интеллигенции забыли об эпатаже, без усилий отхватили дотацию и основали организацию — центр для экспериментов по трансплантации и утилизации — и оттуда на пересуды из-за угла закричали:
— Хвала мертвецу — отцу новой, образцовой морали!
А вдобавок к тому даже от худощавых граждан поступали предложения о предоставлении ему льгот, облегчении забот и снижении налогообложения.
И все-таки, несмотря на отклики, противники перемен заюлили от возмущения хуже угря, пойманного на ужин для угощения.
Клеймили, как тлен из клиники, и самого покойника, и его нововведения.
Говорили, что не спешили к простофилям в плен и к циникам на съедение.
Вопили что мертвец — подлец, и оголтело ручались за отчаянность своего поведения.
И наконец, в доказательство ручательства, снарядили на обвинение делегацию и возбудили дело о разрешении на утилизацию.
Дело началось с ошибки и повелось в беспорядке.
Нетрезвые работники отрезали у тела кость — не для зыбкой экзотики, а для пересадки.
От боли подопытный открыл глаз, проявил хлопотный пыл, изобразил экстаз и без улыбки спросил:
— Истребили, что ли? Почему?
Ему объяснили, что отрыли из пыли на помойке и решили по всему, что физически он — материал: недаром погребен.
А оказалось, стойкий, с кошмаром, летаргический сон.
— Эка жалость, — пошутили, — никто не ожидал, кроме ворОн. Но ничего: случалось. Донор не помер, а калека! Что с того? Был бы гонорар у человека сохранен!
И пригрозили без лабуды:
— А ты бы на верзил бы из-за ерунды не кричал!
Но тот взял не в рот воды, а трость и — понеслось:
— Аврал! Ого-го! Жульё!
Надавал тысчонку палок и устало захромал с одной ногой вдогонку за вто-рой.
Но опоздал: его старьё со стажем гнили заживо прикрутили не родному, а другому больному.
Однако обрезанный забияка никому не даровал прощения, а ко всему и размотал вал мщения.
— Я, — сказал растерзанный, — спал и во сне разрешения на отсечение не давал. Нога — моя, и мне дорога. И не прыщами, а так — как память!
И стал своего счастливого преемника шантажировать, как лживого изменника, будто шустро вырывал естество из-под передника у жирного наследника.
Возникал невзначай на его пути и угрожал:
— Отдай, гад, назад или плати стократ!
Отыскал и товарищей по несчастью — каждый из друзей мечтал о встрече со своей бывшей частью.
Разогнал маловажный скандал до скандалища.
Собирал измученных людей на крыше и изрекал отважные речи о человечьих увечьях, полученных без ристалища.
Выползал на дорогу, а впереди выставлял треногу с плакатом: «Найди ногу!». И добавлял — матом.
К живым товарищам пристали, как к молодым старшие, и мертвые, но не повернутые с кладбища, а загулявшие по людским пастбищам и за трудозатраты не получавшие платы.
Протестовали трупы не сами, а устами группы живых — за них выступали близкие: изобличали, как бросали взрывчатку, нехватку прав и морали, нрав измены и низкие цены.
Новаторам от гнили ораторы предлагали:
— Коли покойники зажили на воле во второй раз и работают без гримас по субботам, то заслужили как работники двойной приказ: и на оклад, и на пенсию. И отдай взад пай за плоть, хоть тресни!
А напоследок грубо отшивали, как вонь с соседок-голубок сдували:
— И не тронь на них ни куска, ни волоса! Они — орава без родни, но не потрава для живых! Не засупонь их за ржавый грош, пока не вернешь право голоса! За разрушения тела без разрешения хозяина наказание — приспело! Без слова от мертвеца — никакого продавца!
Была там и семья оскопленного, сама не своя.
Ревела, что приняла срам, от драм и зла сошла с ума и ждала законного конца дела отца.
Глухо берегла слово, но не соблюла грустную утайку и довела до людского слуха гнусную байку.
Отрезали у покойного лезвием ерунду, кусок у ног, и передали за недостойную мзду плаксивой крале.
А окрыленная девица, склонная резвиться, всадила, мокрица, шило в чашу, хлопотливо заварила кашу, без седла понесла, без любви родила и сходу захотела от папаши без тела к приплоду наследства на счастливое детство: отец, значит, не живи, а внебрачный юнец — урви!
