У загса плакса потекла кляксой, вошла и с угла, под тряску, предала огласке оскопленные ласки и изобрела неровную сказку про неразделенную любовную пляску: то, мол, сам, пьян без вина, а мед по усам, не шел на близость — то она, как скала, океан с высот сочла за низость. Не нашел, сердечный, сил на измену, зато в вечном сне переступил стену: сохранил своей жене на лице паклю, а ей — на конце каплю! И вот — не живет, а у бабы — приплод: дает, родной, счастье хотя бы одной частью!
— Муж — свинья, трухлявый скот! — изрекла семья боль, соль и мораль рассказа. — А вертлявая, как юла, зараза куш гребет: развела скотство и в доказательство отцовства приплела, шваль, лабораторию!
Народ оценил обстоятельства и подхватил посыл, как ораторию:
— Её бы, загрёбу, мать, за злобу отборную — в даль услать просторную!
И объявил предательством и наветом эту историю.
Разоблачили и другие головоломные случаи — и не лучше, чем такие совсем глухие были.
Ущемленные вопили, как больные, а остальные в лупу изучили примеры, осудили аферы и повалили с протестом к Трупу-молодцу, известному дельцу.
Заголосили в истоме у порога, как выпь на приёме у бога:
— Выдь! Выдь! Выдь!
Словно поголовно просили от чумы освободить.
Но его представители из живых поспешили от них отскочить:
— Мы ничего не похитили! Подобрали из гнусного мусора. Едва ли недостойно — пути подмести.
— А спросить у покойных разрешения?
— У дерьма нет ума. Смешно.
— А платить за отсечение?
— У дерьма нет монет. Не заведено.
— Оскорбление! И не одно!
— Дерьмо не мстит — без обид оно.
Поговорили о гнили злобно, словно пробу сил производили или из-за угла в оба ствола палили.
Судили-рядили и добром, и с узлом из колец, и с колом, и наконец наступил перелом.
Гневливая толпа красиво, как крупа к супу, сыпанула к Трупу в гости и после разгула зла снесла его контору, как до пупа отсекла вору кости.
Самого дельца-мертвеца схватили в груде тел и объявили о чуде: герой опять помолодел, пересмотрел свой настрой и будет выступать как глава ристалища — без эмоций бороться за права товарищей.
Торговая карьера офицера, выходило, пронеслась, как бестолковая стрельба со спины крокодила в пасть.
Но так, от атак без войны, началась борьба за власть.
В тот же загадочный погожий день умер кандидат в депутаты — плутократ, консерватор и карточный шулер: сгнил от бацилл, как корявый дуб или от того дуба негожий пень — грубый разврат довершил мигрень.
Бравый труд с ухваткой лесоруба заступил на его место.
В краткий срок восходил, как кусок теста.
Сначала отряд поддержки не мешкая приступил к подготовке материала для баллотировки.
На каждом углу артистки собирали для выдвижения списки.
Важно перечисляли достижения кандидата и доблести, старательно и непредвзято воздавали ему хвалу, отдавали дань уму, опровергали подлости, читали морали несознательным, но соблюдали грань и призывали, чтобы ради такой особы не глядя кончали с клеветой и отвергали дрянь.
Умножали затраты и со сноровкой издавали плакаты и листовки.
Что ни час сажали героя масс на плечи и строем провожали на выгодные предвыборные встречи.
Изображали волшебство угодного люду гения и голосисто обещали чудо за его всенародное, без свиста, одобрение.
Дабы не будоражить слабых и отсталых элементов и шалых вражьих агентов, кратко излагали биографию претендента.
Без лести намекали на медали и схватку с мафией, но не подбивали к мести зуб за зуб и не смущали кровью и пожарами, сельскими и городскими, да и карами не угрожали ни армейским, ни — какими другими.
О здоровье своего дорогого не сообщали ничего плохого, а слово «Труп» писали как имя.
Наконец передали в эфире драму о командире: обрисовали свет идеала в мире, портрет, мастерство и породу.
Потом доверенное лицо размеренно прочитало за него программу — письмецо от самого к народу.
Программа героя означала начало перестроя.
Она срывала одежды надежды с невежды и ханжи, опьяняла без вина и не содержала ни грамма лжи — не обещала ни довести до бунтов, ни привезти продуктов — и состояла из шести пунктов:
— Оживление — отчизне.
— Отрупление — жизни.
— На потраву — ни волоса без права голоса.
— Работу, отдых и кров — для свободных мертвецов.
— Живых строй без остальных — пустой.
— На глупых утех обман не поддавайтесь! Трупы всех стран, соединяйтесь!
Запись программы, показанная на экране с диарамы, не вполне отражала грани драмы и идеала, но вызывала к спине дрожь и вдохновляла вдвойне и сплошь: одних связывала по рукам, а других — толкала к делам.
Словно свежая струя воздуха наподобие обуха пробежала по головам, а прежняя неровная колея получала надгробие и по ногам уползала к червям.
Шок от новации бил в висок и завершил агитацию в срок.
