Столовые и рестораны для естественных отправлений и потех неумерших отменили, но пригласили всех в новые — для торжественных поминовений в тризне рано отошедших от жизни. Пищу и воду, что они не приобщили к расходу, в праздничные дни дарили нищему, но порядочному, а не упадочному народу.
Зрелища и прелести прекратили, чтобы все ходили озадаченные и не забыли в изящной красе об утраченных, которых крутили на колесе, дабы нетлеющие в оба глазели на достойных: слабых, но радеющих о деле покойных.
Упразднили и стадион: газон скосили, а скамьи для пробы пустили на изготовку рекордного черного гроба с особой окантовкой. Футбол заменили на кулачные бои и стрельбища, чтобы били не в гол, а в челюсти, и подстрелили ненароком тех, кто по срокам не утех заслужили, а ворон, полыньи или похорон.
Зато повсюду открыли музеи и следили, чтобы сорванцы посетили не трущобы, а дворцы, а ротозеи не спешили в сквер или к зазнобам на шуры-муры, но получили в пример образцы подобающей посуды и умирающей культуры.
Золото, серебро и драгоценности сохранили в неизменности, но по решению бюро изъяли у живых на медали и украшения для остальных. Крупное добро было расколото совокупно зубилом и молотом и по частицам и брошам ввернуто в петлицы усопшим и павшим лицам, пожелавшим сохраниться на виду в трупном ряду.
Грандиозный успех без нервозных помех всех важных начинаний правителя говорил об исполнении обещаний для каждого нежителя. Пыл отважного дарителя превосходил доброту и вселил в суету ветрил рвение сил и терпение могил.
Из пастбища сотворил кладбище и твердой мертвой рукой насадил на живой перегной гордый покой!
Поверить в такой поворот невозможно, как без потери измерить провода в никуда, но не секрет, что вера всегда непреложно, как мера за весом, идет за интересом, и не беда, что несёт бред, а отрада, что не ползёт задом наперед.
Верное обстоятельство, наоборот, умрёт, как старьё, без причины, а необъятная мертвечина оживёт и наберёт размах и без личины: её доказательство — крах и руины.
Выходило, что пора было признаться: трупное правление — не шило в рыло, нора и могила, а крупное достижение цивилизации. Оно не угодило тощему интересу, но послужило кормилом общему прогрессу. А заодно и породило полезные для любезной кончины почины.
Главное, уравнялись в правах мертвое и живое.
Зависть и страх отменялись, а славное, гордое и твердое умножались вдвое.
Жить теперь не соглашались так, словно прыть — зверь без края и никогда не умирает, а смерть привечали любовно и без печали, словно беда — не враг, а родная твердь или пустяк.
Покойники перестали слыть национальным меньшинством и попадали в хроники своим изначальным естеством и непростым для жильцов мастерством мертвецов. Захваченные кончиной обыватели не утрачивали причины для занятия карьерой, но наутро шустро затевали вторую — и удачнее первой. Получали втихую и посты повыше, и оклады не меньше, и наградные листы без фальши, и выходные наряды — новейшие, и не канаву им давали с глухим пустырем, а дом с крышей, и славу воздавали всем блестящую, как брызги, и женщины ласкали их, как дорогих, и чаще, чем раньше, при жизни.
На задворках всласть неслась поговорка:
— Умрешь, как вошь, за грош инспектором, а без дыхания попадешь в директоры и найдешь состояние!
Жильцу, признавали, безответная страсть — тюрьма, а мертвецу — несметная власть ума: нанесешь себе от обид удар — и дорогая сама, рыдая, как метель, прибежит к тебе в постель с розой в дар и — прекратит свое невнимание, снимая пеньюар и выполняя твое завещание под угрозой кар.
Предсмертное завещание — не вздохи под плавный аккомпанемент молчания, но главный документ эпохи трупного правления: закон для усердного и неотступного, без препон, воплощения.
Его применение предвидено, как в лупу, у самого Трупа на диараме - в предвыборной программе.
Особый декрет пролил свет чернил на эксперимент:
«Чтобы живые не желали невозможного и соблюдали тишь непреложного, подлежат официальному исполнению лишь роковые прощальные волеизъявления».
Результат декрета поражал умы, убивал наповал недостойных и, как после зимы лето, согревал кости покойных.
Недовольные собой и судьбой рассуждали:
— Не возьмешь тут живьем — ну и что ж, дадут потом!
И умирали без печали — и получали о чем мечтали.
Однако принимали закон двояко: нашлись и непокорные, которые утверждали, что он — крут и что «ни в жисть» не пойдут на поклон к «дошлым дохлым кривлякам».
И спорили окольно и непристойно:
