— За что тем, несвежим собакам, почет? Не много ли воли у покойных над беспокойными? И зачем же напряжение мозгов, коли конец неизбежен у жильцов, а любой мертвец, что блюдет покой, превзойдет по достижениям тех, кто идет вперед и кует успех рукой?
На это представители власти возражали:
— Жители света — части строя, а покой — строй. Едва ли живое перешагнёт род и гнёт невзгод. А полёт кончины — далее любой вершины. Оттого-то люди — болото и не судьи, а смерть — круговерть гор и приговор!
Казалось, что — убедительно.
И подтверждалось — практикой.
Но непокорным представлялось спорным и — тактикой.
А у повелителя открывалась поразительная вялость, и волнение населения — распалялось.
И так, из атак на завещание, разгоралось неподчинение и разрасталось — восстание.
Правление мертвеца зрело томительно, как возбуждение скопца, но пролетело стремительно, как оскопление жеребца.
О времени его говорили несмело или ничего: одни оценили трупные дни в год, другие усмотрели — смутные недели, а третьи, злые, вопили, что переворот угас за час всего и меньше того.
Поклонники покойника при ответе городили идиллии и заметили, что срок — немал, как мощнейший вал, что даёт струю, прёт вброд и в гору и не истёк и по сию пору.
Размеры превозносили, но о силе веры голосили, что — чиста:
— Неспроста получили наказ: не верьте в рассказ о смерти — верьте на глаз! Хорошее прошлое грубо губят плохие живые губы!
И продолжали — без вуали:
— Чуть запылится путь покойных, клеймят их, как жуть из ям помойных. И верят нА слово, что тело к нам из-за границы заслано. А наберёт мёртвое дело оборот — в могилу норовят перед распростёртыми поклониться и кричат, что сила не истлела, а, как чудо-птица, перья переодела и в полёт оттуда стремится. И сулят без потерь успех, и хрипят, что чудодеи из святых и теперь живее всех живых, ибо с нимбом и смеют покуситься на то, что для других — и темница, и пыточная рея, и стена, и плато, и несбыточная затея, и не одна, а сто!
— Так и случилось с бездыханным новатором, — подхватывал агитатор за агитатором: — и милость даровал окаянным, и естество, и право, и апории, а провокаторы и простофили учинили скандал и за пустяк свалили его в канаву истории. А по какой причине? Чтобы под «упокой ныне и присно» на могиле спрыснуть реставрацию, надругаться у гроба над командирами и остаться в трущобах сирыми!
И согласным, и несогласным было ясно: переворот потряс народ.
Но унылый рассказ вяз в вёрсты длиннот.
А иное мнение о мёртвой идее, без сомнения, было вдвое длиннее.
Однако история — не апория, которая ведёт наоборот.
История бремя двояко несёт — огород плетёт, но зовёт — на укорот:
— Время, вперёд!
Отстранение Трупа от правления затевали не глупо.
Собирали в группы население и объясняли понемногу, что они потеряли дорогу к лучших крохам, а отыскали - к колючим чертополохам.
С подвохом шептали, что дни протекали — плохо.
Магистрали изображали беспутицей, а пролом называли - улицей.
И за каждым углом протяжно рыдали, что устали мучаться.
Кричали, что с мертвецами нет проходу и сладу, что лежат они штабелями на складах и автострадах, стоят невпопад в очередях, сидят на площадях, висят на столбах и оградах.
Объявляли, что сроду не вдыхали столь затхлого смрада, что от запаха такого и боль гаже, и даже свет — нездоровый.
И провозглашали в сто глоток, как из-под плёток:
— Подняли гада — за то и награда!
И в наигоршей печали передавали указы самозванцев — а отцов-мертвецов насчитали больше, чем голодранцев — и всякий нахал объявлял, что отторгал по соседству и гарем, и наследство, а всем остальным, выходило, и драки, и постылый вонючий дым тучей.
И денно и нощно продолжали изменную работу — разрыхляли почву перевороту.
И организовали его, но не сами, а руками самого.
Его!
Не прибегали в запале к риску, а откопали — записку:
«Ханжу не корчу — хочу от порчи в землю. Пора на место и палачу, и докторам. Протестам не внемлю. Ухожу в свою могилу волей, а не силой. Сам. Даю раздолье другим — свежим и молодым, а не прежним, гнилым. За прыть и успех хоронить — всех».
И тут же собралась не орава для досужих игр, а рать — брать власть:
— Право мертвеца на выбор уважать — до конца!
И не рвалась доказать, что подпись неподвижного — облыжная, а зарывать других без их позволения — подлость и преступление. Наоборот, не остереглась сказать, что причина невзгод — сомнение, кончина правителя — низвержение, и что народ поймет хотение повелителя без объяснения.
Верные режиму не уступали нажиму — в бумаге распознавали чих и узревали скверные стати клики из лиги живых.
