Оттого и издали правители в запале, не внемля язвительным протестам, указ без лица:
— никого не класть в землю целиком;
— всех повсеместно сжигать и сгребать в ком;
— за поджог взимать налог от труда;
— страх подавлять и прах рассыпать неизвестно куда.
Дали населению и срок на размышление об идеале и цели: зарывать по старинке обещали с неделю.
Но собрали с новинки суровый оброк, какого не хотели.
Поклонники былого обряда не пожелали отступиться от гробового уклада и, чтобы не попасть в печь с углем, а возлечь без потери, целым покойником, и потом честно воскреснуть из гроба телом, как обещано по вере, навечно, — обозвали власть кровопийцами и стали — самоубийцами.
Осмелели для исхода и неделю напролет ускоряли ход природы!
И строем понесли охочих до земли!
Но выдавали их не за двойников героя, как вначале, а за своих, дорогих и прочих, которых вынимали из петли и посмертно спасали от скорых костров в несметной пыли.
Успевали подсуетиться и бедовые убийцы: под вздохи пьянки добавляли не крохи со стола, а новые останки.
И завал опять нарастал и держал тела, как смола.
И удрать от его гнили и не норовили.
И дела оттого были плохи, как в глаз — стрела.
И указ без опоздания — отменили, усопших с уголовными следами поголовно передали для опознания в здания дотошных лабораторий, а крематорий с комбинатом вместе во избежание историй с компроматом для чести — закрыли.
Когда комбинат разоблачали, как химеру, без труда раскопали аферу.
Оказалось, служители, несмотря на вялость, не хранители утрат и морали, а расхитители, которые потеряли меру.
И зря они не отбывали дни, а с напором обчищали обывателя и своими неуместными поборами покрывали позором и честное имя председателя.
И криминала набежало — немало.
Желающих земного покрова комбинат не сжигал, а тайно зарывал на кладбище или случайном пастбище, или в саду — не без доплат за подпольную гряду.
За окольную мзду сдавал напрокат гроб и соблюдал ритуал, чтоб покойный испытал достойный финал.
Брал и за отвод места, заморозку и подвозку без дорог в тайники, за оркестр, как на площади, и обход очереди, за прием убитых без документов и за венок и ленты под обряды, а потом и за цветники, плиты, песок и ограды. А праведникам обещал и пьедестал к памятникам!
Но где же доставал материал к навару?
Выходило, что похищал с пылу-жару!
Крал что было сил и со свежих могил, и с прежних.
Не сколотил ни одной домовины, не корчевал на древесину дубы, но под покровом ночной купы вынимал готовые гробы из захоронений и выдавал за новые без сомнений.
Сбывал для угрюмых дел и трупы, и костюмы с тел.
Сдавал в магазины, за номинал и как получится, и иное срамное имущество: медали с зарытой груди, бигуди, забытые от печали и истерики на черепе, мокасины на меху, ношенные аксельбанты и брошенные от кручины в труху бриллианты.
На упреки в дикой мороке комбинат отвечал, что великий Труп, не любя поклажу, бредни и лажу, отдал с себя последнее, даже чуб, и завещал гордому мертвому народу не капитал, а свободу без преград и природу без наград:
— Нам, — сказал будто, — мертвякам утлым, хлам — ни к чему. Не едим, не пьем, не куём, не гуляем, и потому добром своим не располагаем. Лежим не в сарае, на складе вещей, а смердим к усладе мышей. И потому совсем не бережем барахла, которое нам припасла скорая на приговоры к плесени похоронная процессия. Зачем там фраки без тихого выхода в свет? А побрякушки от побед у вояки на подушке? А отборные драгоценности в ушке? Чтобы черные мародеры и воры откопали из ревности к особой щедрости? Ты уже — не ты, а кроты настороже. Но мертвячья поклажа — не твоя, а ничья, и значит, вор — не вор, а кража — не кража без вопросов, а сбор отбросов с подносов!
Завещания такого власти не нашли, но слово из-под земли учли и признали отчасти, что товар без хозяина — дар и род экзамена, а несытый народ без увещания прыток до перегибов и, глядя на избыток в ограде, едва ли с желанием сладит, ибо — жаден.
Да и размах утраты вызывал страх. Обнаружили криминал и похуже: комбинаты ритуальных услуг образовали скандальный круг перехлеста и подвоха и брали из поминального материала всё, что сверкало пёстро и лежало плохо, а за ухваткой потеряли и остатки порядка.
И поэтому власти не раздували по ветру страсти: дали понять, что успех без благ — не благодать, а всех деляг — не пересажать, и не стали прижимать злодеев и возвращать кладь былым владельцам. Сказали: «Живым — нужнее», — и скромно замяли темное дельце.
Вдобавок старательные законники искали для расправы живых разбойников, но комбинаты подставляли карателям своих председателей — покойников, а те изображали, что не виноваты, и в суете избежали расплаты и славы позорников.
Оправдали и главный Труп: взяли за чуб и признали что — рыцарь и едва ли посмел нажиться на амуниции тел.
Утверждали и другое: что — не прежний и давний, а свежий и собою помолодел, да и к разбою — не успел. Но следственная организация уныло обсудила безответственные инсинуации и слухи: мертвяк, заключила, и без врак — не дурак лопоухий.
