Невероятно, как взмыленный мертвяк!
Но понятно, как обессиленный дуб.
Именно так Труп у карьеры на склоне снизошел в сферы вони.
Труп не опишет поэзию морга: дуб дышит на гортензию без восторга - приник близко и без опаски, но велик для писка и ласки.
Только муха, что рыщет в молодецкой польке от ниши до крыши холодильника, расслышит мертвецкую заваруху в мерзкой тиши морозильника.
И снаружи кружит в безмятежности, и в промежности обнаружит нежности, и в стуже не тужит, и в саже, и в загаженной луже бродяжит, и, жужжа, как вожжа у вождя, неуклюже и бесстыже утюжит на лыжах коллажи из кожи, рожи и грыжи.
Приноровить к зуду нить — не задача, а чудо, но иначе не проследить мертвячий путь в пышную груду бывшего люда.
У мухи при тонком слухе — зоркие глазки и звонкие пляски: всюду, где сядет в засаде у края поклажи, в тряске поэта, играя, сдирает с секретов маски.
А Труп даже свой пуп не перескажет: для него и седина в бороде - пелена, и прах — вещество без знака, и страх - даль без краски.
Не лучше озвучит вонючую кучу и живой писака: плоть и гной для нюха - лезвие в ноздрях, а поэзия — выше острастки.
Жаль, что муха не пишет сказки!
Славные дела наворочал Труп в похождениях, но без прописки не очень люб даже близкий. Звала, как наваждение, главная в беде обитель, где ляжет всяк, как правитель.
И вот повезли героя от забот и труда туда, где нагишом при народе хороводят, а багром в воде успокоят, где в ухе - вой тли, в брюхе — гной, а мухи колобродят и зимой.
У входа не дарили ключей, а спросили:
— Чей?
Отступили провожатые, как взятые на гнили с поличным:
— От рода — ничей. Негодник.
— Отлично. Безродник. А документы при нем?
— Сдаем на эксперименты. Еле наскребли на карету. В теле прыть — до земли. Но хоронить — монеты нету.
- Прелестно и честно. Уроды неприглядны - расходы накладны. И это — не в первый раз. Автомобили зачастили без меры. А у нас единицы хранения заполонили темницы до одурения.
Пришельцы не уступали ничуть — знали, умельцы, с кем приезжали и чем припугнуть:
— Гостинец — под зверинец. Вы и не мечтали. Его и во рвы бросали, и видали на пьедестале. Волшебство! Генерал, не генерал, а полсвета вогнал в стон. Это — он!
Служители мушиного дома опешили:
- Бешеный! А не кома? Не очухается?
Искусители — умиротворительно:
— Придуши его — не ослушается. Не пэтэушница!
— А причина кончины? Для справки. Не вши?
— От булавки. Или кол — в нос. А укол, напиши, зарос.
— А не возьмем? Рожа — страх!
— Подложим впотьмах. Он, хамелеон, весел — покуролесит раз-другой: дом — ходуном, а вас — на покой.
— Но покойники — не разбойники. Кто стоит за ним?
— Знали кабы — едва ли отдали. Не то синклит, не то бабы, не то аноним. А ты режь его свежего и — в кусты на закопку. Или в топку: печь — не постель, оттель - не убечь!
На том и порешили:
— Дело — серьезное: не прикол!
И тело как неопознанное положили ничком на стол: на подобающее пристанище к поджидающим товарищам.
Рассудили: не беда, что в гнили неразличим. Чин — ерунда, а ничьим — свобода: ключи от входа и дым из печи. Мертвец в крематории — конец истории!
Но скоро гостей - принять, а унять - умора: для костей с задором и кровать — с мотором.
И уголь в груде не спасти от риска: то дым, то искра. А мертвяки - почти люди: им и убыль с руки, и удаль.
Жилец на постое — что на морозе слизь: в покое — мертвец, а заелозит — берегись!
И потому оказалось, что появление Трупа в морге — не заключение в тюрьму, а приключение в дороге. Да и дом с мухами для него — не халупа с духами у отшельника, уважающая усталость и ожидающая своего веника, но — аэродром, подобающий для ястребка и раскрывающий мастерство штурмовика. Отшельник, получалось, ненужная дешевка, а Труп — и дорогой, как золотой зуб, и подельник - не хуже, чем винтовка: что живым — граница, ему — зарница, к тому и ластится, кто с ним резвится.
Затем и попал на кучку, как на вокзал в толкучку: и пуп чесал о пуп другого, и своему давал, и мял чужого.
И морг ему обещал не благочестие, а торг, скандал и происшествие.
У санитаров из-за Трупа сразу пошла драка.
Когда старый вояка заскользил крупом и без приказа упал со стола на холодный настил, то словно взводный сыграл на трубе или генерал проскакал на арбе и позвал к себе в тыл.
Служки поголовно от труда — в мыле, а проявили пыл, как заварили в кружке тротил. Заголосили:
- Мертвяк - негожий.
- Гожий. Но не так положен.
— Ни кладь!
— Зато — твоя.
— Сегодня раздевать должен не я!
— Негодник! А обмывать?
— У меня гепатит и туберкулез.
— А разрезать, зашивать, паковать?
