Или от обид и из опаски, что снова убежит к ясноглазке в гости, ломали ему кости, вязали сурово резиновым узлом, а ко всему и пронзали осиновым колом и с гиком и стоном заливали жидким гипсом и хлипким бетоном.
Протесты на испытания бывали неуместны: в наказание гнусавых погребали в канавах.
Поклонники приключений, наоборот, избегали мучений, не теряли надежд и собирали покойника в поход: клали прямо в яму пальто и кое-что из одежд и еды для ужина, оружие для защиты и корыто воды для утреннего обливания, плевали на восток и вслед опускали в могилу велосипед, кобылу, блок питания и движок внутреннего сгорания.
Но отдельные случайные неполадки в ритуале не изменяли нормальные прощальные порядки.
Печальные — горевали, отчаянные — ликовали, а цельные натуры соблюдали процедуры.
Шествия маршировали в соответствии с разнарядкой и без сбоя успевали с укладкой и чествием героя: от одной милой могилы кочевали к другой и без дурного слова провожали на покой очередного двойника шебутного мертвяка.
Оставляли радующее и дорогое кладбище — шагали на чужое. Попутно, покидая готовое, совокупно учреждали новое: начиная с края старого лежбища, погребали шалого малого до следующего. Эпические генералы навалом заполняли межкладбищенские интервалы, и заунывное дело матерело, теряло малость и планы — разрасталось в непрерывное тело: курганы. Вчерашние пашни уступали посевы под засеку и раскрывали чрево человеку. Постройки исчезали с лица земли и шли на койки для мертвеца и тли. Улицы и дороги освобождали место под итоги, как курица — для петуха, а невеста — для жениха.
Гордый мертвый ковал успех, как чемпион: подчинял хилых и диктовал закон.
Во всех могилах — он!
На всех погостах — хозяин пёстрых развалин!
Посевы и слава справа налево и слева направо — держава и дева для него одного!
Какой живой получал такой ареал под покой и капитал? И к чему изобретать скандальную фундаментальную частицу, если прыть — не поймать, нить — разрывать, а благодать мчится к тому, кто ни на что не раздвоится, уму не подчинится и на месте превратится в кладь без границы?
Итог — строг: оставлять след на земле — бред: к хуле и забытью, — а врастать в неё и брать своё от её побед — к хвале по чутью.
Зарывали Труп под сень куп не день и не два: уважали права не быстротечно.
Но не знали, что сохраняли — навечно: несут гостя до погоста, а кости и тут ждут роста!
Кладбище покидали крадучись — глазки опускали в опаске: не исключали нового подвоха от бедового скомороха, намекали, что и под землёй мертвец — удалой молодец, а когда совсем оставляли поляну с холмами, добавляли, что беда — с ушами, а жуть — с ногами:
— Не тем будь помянут, чем в яму затянут!
И продолжали путь молчком, а поспешали — бочком.
Но для приличий уважали и обычай, забывали хулу и ступали к столу, на чай, а невзначай роняли слово:
— Живого почитай, а неживого — поминай.
И кистью почистив ботинки, начинали поминки.
И везде поминающих подстерегали события, которых по прибытии не ожидали: похожие, как разговоры в прихожей, но пугающие, как заторы при езде на магистрали.
Предполагали, что поминки будут скучными, как без чуда картинки, но покойник с подручными доказал, что разбойник — удал и под спудом не потерял живинки.
Стол был мил для рта и не гол для живота.
Чего усопший не вкусил при жизни, того навалом нашли по подвалам и сгребли в общий котёл к тризне.
Принесли по заказу и подвели базу:
— Пострел не успел съесть, значит, завещал, а нам от него честь — по зубам и задача — под оскал.
На скромное угощение пришли, как корабли на приглашение с земли, и ненасытные, как в курятнике медведи, подлецы-соседи, и элитные знакомые героя, и сорванцы-соратники по разбою, и удручённые мудрецы-учёные, и отцы-депутаты, и молодцы-солдаты, и творцы-производствен, — ники, и дельцы-торгаши, и простенькие родственники, и свойственники из глуши.
А невест и вдов окрест набилось — что грибов у кустов в сырость. И каждая протяжно ныла:
— Ми-илый! Ду-ушка! Не забы-ыла!
И норовила, как птица к кормушкам и девица к страсти, прислониться к воротилам власти.
И застолье пошло — что по раздолью весло.
Сначала просто провозглашали тосты и прославляли идеалы морали.
Уверяли, что при жизни полковник бывал мокрицей и, как все мы, сочинял гениальные теоремы и изобретал фундаментальные частицы, чтобы от злобы не впасть в самоубийцы, но отчизне всласть послужил как покойник без сил, чем и попал в историю как генерал, а не хлющ, и совсем перепахал теорию, ибо доказал, что труп — не глуп, как рыба, а вездесущ, как плющ.
Рассказали, что видали мертвеца и на пьедестале, и у венца, и в экспериментальной лаборатории, и на орбитальной траектории, и в генеральном наступлении, и на скандальном представлении, и в горячем цеху, и на гагачьем меху, и в машине оперчасти, и на вершине власти.
Утверждали, как закон: везде, где обнаружен, он нужен людям, а где не обнаружен — будет.
