Единственными, кто заглянул к ним домой, была престарелая чета из соседнего квартала: мистер и миссис Лош, семидесятилетние бухгалтер-пенсионер и его женушка, частенько махали им рукой с передней веранды, когда Карен или Барни проходили мимо. Как-то жарким вечером они нагрянули к ним с самым что ни на есть официальным визитом: она была в бело-голубом ситцевом платье, украшенной цветами соломенной шляпе и белых перчатках, а он – в костюме и галстуке. Они принесли домашнее печенье и банку смородинового желе. По словам мистера Лоша, они хотели заглянуть раньше, чтобы спросить, не нужна ли им какая помощь.
Карен пригласила их в дом и предложила остаться на чай. Сначала она боялась, что Барни рассердится и скажет в ответ что-нибудь язвительное, но он завел с мистером Лошем разговор о погоде, африканском просе, падении облигаций займа, выпущенного школьным округом, а она обсуждала с миссис Лош рецепт приготовления печенья и заодно получила совет, как делать смородиновое желе. Через час, когда старики ушли, Карен разревелась, и Барни пришлось ее утешать.
– Я хочу быть такой же, как они, Барни, когда состарюсь. Такой же доброй и отзывчивой.
Она заглянула ему в лицо, но мысли его, казалось, уже витали далеко-далеко, а в глазах читалась печаль.
Барни пережил ранние стадии тошноты и кровавой диареи и, всецело отдавшись работе, поборол все возраставшую слабость и депрессию. Он начал трудиться над несколькими новыми проектами, и самым главным была скульптура, которую он задумал много лет назад, – сморщенная фигура Старого морехода[29], с торчащим длинным пальцем и выразительным лицом, удерживающего свадебного гостя и рассказывающего ему свою душещипательную историю. Барни давно решил, что альбатрос, обвивающий шею старика, был бы слишком нарочитым образом. А излишняя символика была ему ни к чему. Он хотел, чтобы образ выглядел истощенным, – но не костляво-бессильным, а олицетворяющим сильнейшую внутреннюю напряженность через согбенную шею, с лицом, озаренным животворно-трепетным чувством преодоления всепоглощающей муки, – он хотел, чтобы старик, рассказывающий свою историю, выглядел надрывно живым и чтобы он удерживал внимание свадебного гостя своим «сверкающим глазом».
Этот образ и желание сотворить его снова завладели помыслами Барни, как это было в первый раз, когда он еще учился в школе. Его учитель английского, обожавший Кольриджа, зачитывал отрывки из его поэмы вслух, и Барни до сих пор помнил его голос, исполненный чувства, которое он силился сдерживать. Потом он про это забыл – вспомнил только спустя годы, когда однажды промозглым вечером на площади Кадиллак к нему пристал какой-то пьяница в морском бушлате и вязаной шапке, – он попросил у него скрежещущим голосом денег на выпивку, посетовав, что уже давненько застрял на берегу. Барни сунул ему десятку – и в тот же вечер сделал первые наброски Морехода.
Но они ему не понравились. Исполненные муки черты лица и рука все никак не хотели оживать. Что он тогда знал о страдании, жажде, зное и отчаянии? Он отложил наброски в «долгий ящик» и думать забыл про них, сосредоточившись на понятных образах (за «Низвергшегося акробата» он получил премию Детройтского института, а за «Обессилевшего бегуна» удостоился стипендии университета Восточного Мичигана). И вот забытый образ вновь бросил ему вызов, как будто Барни сам вдруг познал жажду старика, почувствовал, как сгорает его плоть, и ощутил, что значит затеряться в безвременье, когда вчерашний день и завтрашний рассыпаются в прах, точно иссохшаяся глина – в его ладонях.
Но все было не так-то просто: то, что он видел мысленно, в жизни не получалось; образ упрямо не складывался, как и в случае с Венерой; голова и ноги выходили какими-то чужими – в конце концов он в отчаянии отбросил в сторону все наброски и макеты и стал усиленно вспоминать образ того одинокого моряка, который остановил его однажды на улице; ему хотелось снова проникнуться настроением, которое он испытал в тот раз, когда впервые услышал поэму Кольриджа.
Сначала Барни по привычке с головой ушел в работу, забыв про время, боль и все на свете. Берясь за новую вещь, он всегда чувствовал возбуждение, предвещавшее состояние сосредоточенности, завершенности восприятия и целенаправленности в жизни. Конечно, приятно сознавать, что вещь, которую ты закончил, получилась, но куда важнее начать то, что владело тобой долгое время, и понимать, что дело спорится. Так было и с Мореходом: на него ушло почти две недели. А потом стало происходить что-то ужасное. Реалистичная форма смотрелась неправдоподобно. Фигура выглядела кособокой, узловатой, и всякий раз, когда он переделывал Морехода, тот нравился ему, только если его тело получалось вытянутым. И все же причудливые формы выходили гротескными, вымученными. Временами они до того искажались, что не было никакого смысла продолжать работу. Даже когда Барни видел, что лицо и тело выглядят правдоподобно, его все равно одолевали сомнения, которые ему было трудно понять или преодолеть.
