Седой прав: ему следует успокоиться, переждать пару дней и наведаться к господину Дубовцу – Левашову в загородный дом, а если там ничего не обнаружится, то в обе квартиры.
Он смотрел сквозь лобовое стекло невидящим взглядом, ему было тревожно, но в этой тревоге пробивалась хрупким ростком радость – наконец-то что-то происходит.
Что-то происходит, я чувствую, я уже слишком хорошо его знаю – он молчит с самого утра. И я извожусь неизвестностью. Что? Плохо с Машей? Она умерла? Он обещал сегодня приехать и привести меня к ней, чтобы я проверила её состояние.
– Как у тебя дела, милый? – Я смотрю в камеру. – Я по тебе соскучилась, поговори со мной. Как твоя дорогая жена? Ей лучше?
Он не любит, когда я начинаю разговоры, ему нравится моя пассивность и безоговорочное послушание.
Тишина.
Беспечно пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно, беру со стеллажа случайную книгу и, шаркая цепью по полу, иду к своей высокой больничной кровати, ложусь. Открываю наугад, думая о том, что сейчас прочитаю, то и будет. Эдакое детское гадание:
«Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается Бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чёртом, но я всё-таки и твой сын, Господи, и люблю тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять и быть». Закрываю книгу, кладу на грудь и смыкаю веки. «Братья Карамазовы» Достоевского.
Я невольно вспоминаю, какой он был больше трёх лет назад, когда заботился о своей матери в больнице, действительно ли та Светлана Афанасьевна была ему матерью? Что случилось в жизни этого парня, что он стал таким? Или он просто больной психопат и был им всегда? Натягиваю на плечи плед…
Передо мной возникает улыбающееся личико – маленькая девочка, какой я её видела в последний раз, – я чувствую её тёплый детский запах, мягкий бархат кожи, нежные волосики. Она вся соткана из смеха и света!
Тоска ложится на сердце сизым пеплом. Когда я открываю глаза, уже темно. Кажется, я задремала. Встаю, впотьмах достаю из холодильника плавленый сыр в пластиковом контейнере, отламываю хлеб и намазываю его пальцем.
Оглядываюсь, прислушиваюсь – дождь барабанит в окна, не сильный, занудно осенний, мне кажется, я слышу, как деревья царапают края далёкой крыши надо мной.
– Милый, ты тут? Где ты, мой родной сыночек? Я соскучилась по тебе, – стараюсь говорить самым сладким голосом, на который я способна.
Мне становится не по себе в этой кромешной тишине. Что-то случилось. С ним? С Машей?
– Володенька, милый, поговори со мной. Я скучаю, приходи, я жду тебя.
Я сажусь на кровать, обхватываю колени руками и закрываю глаза.
Глаза огромные… Кира смотрит на Глеба в полном недоумении:
– Ч-что? Что это такое?
