Он задремал перед телевизором. Лялька уже спала, а Кира готовилась к занятиям. Глеб досадливо поморщился от того, что она его разбудила, поморгал, надевая очки:
– Что?
Кира молча положила ему на колени открытый ноутбук:
«Привет. Не нужно обо мне беспокоиться. Я живу в Нью-Йорке, и у меня всё хорошо.
То, что я пишу, очень опасно для меня, потому что я осталась в Америке нелегально, но другого выхода у меня нет.
Кира, не нужно меня искать. Я попала в трудную ситуацию. И меня могут убить, если ты будешь предпринимать какие-то действия по моему поиску. И это может затронуть тебя и твою дочь. Если тебе дорог ребёнок, немедленно прекрати!
Забудьте обо мне, я не вернусь. У меня теперь другая жизнь.
Лена».
Сонливость испарилась, Глеб перечитал письмо снова. И снова. И снова.
– Ты что-нибудь понял? Это… м-м-мама? Она правда в Америке? Не может быть! Это не она! Она не могла так написать! И что это за угрозы? Глеб, я боюсь.
– Сколько времени? – Он вспомнил, что снял наручные часы в ванной.
– Пятнадцать минут одиннадцатого. Погоди, Глеб… Я ничего не понимаю, она же Ляльку любила всегда, я же…
– Успокойся, конечно, это не она, – Глеб поставил ноут на журнальный столик, – значит, так, о письме никому ни слова, поняла?
– Да кому мне говорить? – Кира глянула на ноутбук как на нечто взрывоопасное. – Что делать?
– Пока не знаю, но… – он посмотрел на неё – бледная, перепуганная девочка, она сейчас снова стала почти подростком, – послушай, мы выясним, я выясню, я тебе обещаю. Я найду её – живую или мёртвую, хоть в Америке, хоть на Луне. Я же тебе говорил. Пойдём на кухню, попьём чайку, успокоимся. Печку растопим.
– Не нужно со мной как с маленькой, – огрызнулась она, – а вдруг это на самом деле мама?
– Твоя мама никогда бы так не написала, – мягко сказал Глеб, убирая руку с её плеча, – и ты это знаешь, щёлкни чайник. Я думаю, что это послание через тебя мне.
– Послание? Тебе?! – удивилась Кира. – Какое? И от кого?
Он подошёл к печке, присел на корточки и открыл заслонку.
– Завтра я куплю нам новые телефоны и новые симки на всякий случай. И буду разговаривать с Валентином, выясним. Она не послала сообщение ни в «Ватсап», ни в «Вайбер», она написала письмо по электронной почте.
Кира налила чай, они сели за стол, но не сделали ни глотка.
– И что это значит? Я ничего не понимаю. Ты думаешь, она жива? Она всё ещё жива? Что это за письмо, Глеб? А угрозы? Нам? Мне и Ляльке?
Ещё в самом начале расследования стало известно, что Елена якобы общалась с каким-то мужчиной из Америки. Телефона её не нашли, и по геолокации отследить её не удалось. Но, как утверждала Кира, всё это «общение с иностранцем» было липой чистой воды, хоть в полиции и утверждали обратное.
Глеб покачал головой, ему было ужасно жаль эту девочку. Она изводила себя три года, она постоянно думала только об одном – жива ли её мама, где она и почему их бросила?
– Кира, послушай, – Глеб взял её за руку, – ты слушаешь?
– Да.
– Я не знаю, жива ли она, думаю, скорее всего, нет, потому что, если бы это было так, она бы не написала это идиотское письмо, а позвонила. Нашла бы способ. Она не первый нелегал в Америке и уж тем более не последний. Я не раз был в этой стране и знаю, что к нелегалам там терпимо относятся.
– Но она пишет, – Кира высвободила его руку, – что попала в какие-то неприятности, что…
– Это не она пишет, – Глеб был серьёзен, – вряд ли она. Тот самый один процент из ста. Кира, послушай, столько времени прошло, нам… Нам нужно идти дальше. Я всё попытаюсь сделать, чтобы выяснить, что с ней случилось, но…
– Но он есть, – Кира упрямо мотнула головой, думая о своём, – этот один процент – есть! Не говори так, не говори!
По её щекам текли слёзы, стекали на подбородок, капали на выступающие ключицы.
Бедная девочка… Ему хотелось как-то её согреть, видеть эти полные слёз глаза было невыносимо. Он встал и подошёл к ней ближе, чуть наклонился – всё будет хорошо. Это не будет длиться вечно, это закончится, скоро закончится. Кира тоже встала и хотела было уйти в комнату, как часто это делала, но обхватила Глеба руками и уткнулась носом ему в грудь.
– Я н-не могу, я так б-больше не могу, – она всхлипывала, – я устала, Г-Глеб, я т-так устала, я в‐всё в‐время… – Её голос срывался в рыдания.
– Ш-ш-ш-ш… – Он не знал, что делать, и повторял одно и то же: – Всё будет хорошо, всё закончится, скоро закончится.
Он гладил её по коротким стриженым волосам и говорил что-то, что могло бы утешить, но, кажется, совсем не утешало. Безотчётно он коснулся губами её виска:
– Не плачь, моя хорошая, не плачь.
Кира обхватила его обеими руками, плакала и не могла остановиться. А он всё гладил её по голове, пытаясь руками выгнать из неё боль, которая копилась так долго.
Вечер состарился, ссутулившись за окнами реденьким заунывным дождём, который стал внезапно слышен. Она затихла.
Глеб усадил её на подоконник, обернул пледом, всучил в руку круглый бокал с коньяком:
– Всё будет хорошо, Кира, я не просто так болтаю, я в это верю. Что-то меняется, что-то происходит.
– Ага, – кивнула она, сделав глоток, – пусть уже хоть что-нибудь произойдёт.
