Я знаю, чего он хочет. Размахиваюсь и бью плашмя ладонью по щеке так сильно, как могу. Её голова дёргается, ударяется о стенку и съезжает в бок. На щеке остаётся ярко-красный след от ладони. Она кричит, перебирает руками и пытается отползти.
– Ещё! – Ему нравится эта игра.
Не обращая внимания на крик, луплю её снова. Звон пощёчины отдаёт огненно в руке и во всём теле болью. Мне не жаль её.
Она сползает на пол, пытаясь закрыться руками.
– Молодец, – он хвалит меня, – вижу, что ты выздоравливаешь, мама. Нужно дать ей больше воздуха, открой ей грудь.
В голове ни единой мысли, ни единой эмоции – я просто выполняю то, что он говорит. И стараюсь сделать это как можно лучше, чтобы его не расстраивать.
С усилием убираю её слабые руки от пылающего лица, поворачиваю на спину. На ней светло-жёлтая блузка с нежными незабудками. Я обращаюсь с ней как с куклой, сдираю незабудки, оставляя розовые полосы, снимаю лифчик. Она остаётся по пояс голой и жалкой, слёзы текут у неё из глаз, она поворачивается немного на бок и кладёт правую ладонь на грудь, пытаясь прикрыться. На безымянном пальце посверкивает камешком кольцо. Я медленно убираю её руку, выставляя на обозрение, будто главное блюдо на праздничном столе.
– Так лучше? – спрашиваю я, глядя в камеру.
Могла ли она представить себе что-то подобное, приезжая сюда счастливой влюблённой, чтобы познакомиться с мамой своего распрекрасного парня?
– Да, – его голос становится теплее, – так лучше. Пусть полежит немного, подышит, придёт в себя.
– Я всё сделала правильно, сыночек? Можно мне помыться? – Я очень надеюсь, что он разрешит.
– Отдохни немного, – ласково говорит он, – дай и себе подышать.
Я стискиваю челюсти, ложусь на спину рядом с ней и оголяю грудь. Смотрю на Машу. И вижу в глазах ужас.
Я закрываю глаза, чтобы мои слёзы текли внутрь, а не наружу.
<p>Глава 9</p>– Снаружи жарче, чем внутри, – Кира открыла дверь и посторонилась, пропуская Елену в коридор, – я смотрела прогноз погоды – всю следующую неделю так.
– Да уж. – Елена мельком глянула на совершенно новые нейтрально-бежевые обои и вошла. – Глеб ещё в мастерской?
– Ага, – отозвалась Кира из кухни, – ваяет там что-то шедевральное. Говорит, что мы на него благотворно влияем. Что мы обе теперь музы.
– Да, мы с тобой музы те ещё. – Елена сняла обувь и босиком прошлёпала на кухню. – Что у нас тут из еды?
Кира сидела, расставив ноги в стороны, держась за спину:
– Господи, когда это уже закончится?
– Беременной ты точно не останешься. – Елена охватила взглядом всю её фигуру.
Отёкшие щиколотки, круглые колени, большой живот, остро выпирающий вперёд, налитые груди и круглые щёки. От её хрупкой девочки ничего не осталось. Перед ней сидела молодая, очень беременная женщина и от беременности своей сильно уставшая.
– Тебя Глеб довёз? – Елена открыла холодильник.
– Ага. – Кира откусила грушу и кивнула матери: – Возьми, мягкие.
Елена помыла фрукт, тоже откусила.
– Глеб мне дал свои старые ключи, сказал, что валялись у него в мастерской без дела. И сказал, что теперь я могу сюда приходить, когда захочу, если ты, конечно, не возражаешь.
– Если я, конечно, не возражаю, – усмехнулась Елена, разгадав хитрость дочери.
– Вот, – Кира пошла в коридор и принесла связку, – и брелок смешной.
