– Хорошо, я расскажу тебе всё. Наверное, рано или поздно ты бы всё равно узнала, хотя… Ладно. – Он сел на широкий подоконник и подтянул к себе ноги, кивнул на стул: – Не стой, это история долгая. Так вот – как обнаружилось? Однажды он попросил у меня помощи для девушки, которую он опоил и ей стало плохо. То ли аллергия на транк, то ли на сопутствующий алкоголь, то ли он просто переборщил – непонятно. Барышню рвало безостановочно, и он вызвал не «Скорую», а меня. Я сказал, что её нужно везти в больницу, но он умолял этого не делать, и тогда я припёр его к стенке: либо он мне рассказывает всё, либо я ухожу и вызываю «Скорую». Так всё и выяснилось. Потом я нашёл у него несколько пачек флунитразепама.
– Когда потом? – Елена слушала внимательно.
– После смерти, когда разбирал его вещи, – Глеб посмотрел в окно, – он покончил с собой, отравился этим же флунитразепамом. Через день после этого случая, когда девушке стало плохо. И написал предсмертную записку.
– Господи, Глеб… – ей стало невероятно жаль его, она и не подозревала, что эта история окажется такой тёмной и глубокой, – я не знала.
Елена перебралась к нему на подоконник и положила руку ему на плечо.
– Конечно, не знала, – он повернулся к ней, – я тоже многого про него не знал. Предсмертная записка была адресована мне. Он писал о том, что понимает собственные проблемы, – всё-таки был врачом-психиатром. Отец с мамой к тому времени уже умерли. У него остался только я.
– Кошмар какой! – Несмотря на то что начинала она говорить о себе, сейчас в ней поднималось сочувствие к Глебу.
– Я его и нашёл, – его голос стал глуше, – он отравился у себя в квартире. Только потом я понял, что он готовился заранее – сделал на меня завещание, оформил все документы, отдал мне второй комплект ключей от своей квартиры. Написал электронное письмо с задержкой отправления, я получил его через день после Диминой смерти, там были технические указания, кому позвонить, что сделать, где завещание.
Записок было две – обе бумажные, и обе лежали у него на столе в кабинете. Я прочёл первую, в которой говорилось, вторую показать – полиции. Я так и сделал. Во второй он сухо сообщал, что страдает депрессией и не видит смысла в дальнейшем прозябании. Уходит из жизни добровольно и просит никого не винить. Вскрытие показало, что смерть наступила вследствие отравления бензодиазепином, флунитразепамом в частности.
Записку, которая была адресована мне, я не показывал никому, даже Катерине, посчитал, что нечего её втягивать в эту грязь. Они с Димкой хорошо ладили, к ней он всегда был почтителен, и я не хотел это разрушать. Собственно, вот и вся история.
Горела небольшая лампочка возле вытяжки. Тяжёлые тени короткой летней ночи угловато бродили по кухне, воскрешая страницы прошлого. И это прошлое стояло у каждого за спиной.
– Его квартиру и машину я продал, купил себе мастерскую, вещи раздал. Мне всё казалось, что я мог бы с этим что-то сделать, если бы знал раньше, мог отправить его лечиться или… не знаю, что, ну, хоть что-нибудь.
– Вряд ли ты мог что-то сделать, – Елена взяла его за руку, – с такими вещами никто и ничего не может сделать.
– Да уж, – он в ответ сжал её руку, – я всегда думал, что он просто спаивает девчонок. И мне казалось, что девушки тоже виноваты – нужно же контролировать, сколько пьёшь. Тогда я понял, что был не прав.
Елена подвигала плечами, чтобы снять ощущение скованности, но оно не пропадало.
– Не кори себя, ты не виноват.
– А ты? Ты сама? Отпустит ли тебя это когда-нибудь? – Глеб заглянул ей в глаза.
– В каком-то смысле, наверное, никогда, – она слезла с подоконника, – Кира права, тут у тебя прохладнее. Поздно уже, пойдём спать, не хочу уезжать домой, да и темно.
