– У нас и так всё хорошо. Давай что-нибудь не очень серьёзное.
Пока Кира пошла выбирать фильм, Елена быстро догрызла куриную ногу, привычным жестом достала круглый бокал и бутылку из верхнего шкафчика, плеснула немного коньяка.
А через пару часов она крутилась в кровати с боку на бок, досадуя, что рано утром ей на работу, а сон всё не идёт.
За окном бушевал ливень, вода стучала по окнам, грохотала по крыше на их последнем, пятом этаже, и Елена ёжилась в холодной постели новой большой кровати, которую всё-таки купил Глеб. Как только скрипнула, открываясь, дверь, она сразу включила настольную лампу:
– Что?
– Я, кажется, обмочилась. – Кира смотрела на неё пристыженно и испуганно.
– Живот болит? – Елена сразу всё поняла.
– Тянет так же, как вечером, может быть, немного сильнее. Это что… уже?
– Это у тебя воды отошли, – Елена встала и зажгла большой свет, – так что давай собираться в роддом.
– Ага, – кивнула дочь, – мам, я боюсь.
– Я буду с тобой, – Елена посмотрела на часы, – полтретьего. Ты схватки чувствуешь?
– Нет.
– Ну и хорошо. – Она тоже боялась и волновалась, но старалась быть бодрой и показывать своей напуганной девочке, что всё хорошо, что так и должно быть. – Иди одевайся, я возьму сумку.
– Мам, уже двадцать седьмое июня, – Кира вышла из своей комнаты в том же джинсовом комбинезоне, в котором была накануне вечером, и села в прихожей на скамеечку, – значит, у моей дочки будет день рождения такого же числа, как у тебя. Прикольно, да?
– Очень! – отозвалась Елена, завязывая ей шнурки на кроссовках. – Всё, выходим, спускайся в машину.
Серые жемчужные тучи повисли в жарком июньском дне, делая небо приземистым и низким. Казалось, стоит только захотеть – дотянешься рукой.
Они приехали в роддом посреди ночи, а сейчас был уже день, который медленно, но верно подползал к вечеру. Елена стояла в коридоре больницы и разговаривала со своей бывшей одногруппницей по институту, одновременно врачом, курирующим роды дочери, Лизаветой.
– Ну что? – Она была сосредоточенна и собранна. – Может быть, уже пора? Она мучается, а дело не движется. Больше двенадцати часов уже. Сердцебиение плода?
– Сто сорок, пока норма.
Одногруппница, дородная полная женщина, выше Елены на голову, с большими руками и широким разворотом плеч, смотрела на приятельницу с сочувствием:
– Лен, ещё час-полтора дадим ей, если не будет динамики, поедем на кесарево. Это первые роды, что ты хочешь?
– Хочу, чтобы всё было хорошо, – процедила Елена и вернулась в палату.
Кира лежала на кровати измученная и жалкая – с напряжённым и выпирающим, будто баскетбольный мяч, животом. Тёмные волосы, спутавшиеся в колтуны, взмокли от пота. Лицо было бледное, ресницы слиплись. Эпидуральную анестезию сделали в начале схваток, и Кира боли почти не чувствовала, но по мере того, как время шло, страх и отчаяние росли внутри, переходя в безысходность. Ей казалось, это длится неимоверно долго.
Елена то сидела рядом с кроватью, то стояла возле окна: «Пусть уже этот ребёнок наконец родится и всё будет хорошо!»
Через полчаса пришла доктор Лизавета, смерила Киру взглядом, потрогала живот, подключила датчики сердцебиения плода.
– Посмотрим…
– Я не хочу кесарево, – тут же сказала Кира, словно повторила скороговорку.
Елена уставилась в монитор:
– Так, погоди…
– Маловато… – Врач смерила взглядом роженицу.
Кира заплакала:
– Мам… мамочка…
Елена смотрела то в монитор, то на врача. Пульс детёныша был слишком замедленный, и это означало только одно – ребёнку не хватает кислорода.
– Кира, у девочки гипоксия, – она взяла дочь за руку, – прекрати рыдать, соберись, нужно оперировать.
– Мне страшно. – Кира начала дрожать.
– Я с тобой, всё будет хорошо. Верь мне. Ты справишься. Мы справимся. – Елена стала рассудительным врачом, который умеет принимать непростые решения и следовать им.
Медсестра привезла каталку.
– Давай перебирайся, – кивнула Елена.
Уже в операционной пришёл анестезиолог, что-то пробурчал и вколол лекарства в катетер для эпидуральной анестезии.
– Я ничего не чувствую, – удивлённо сказала через минуту Кира, – абсолютно ничего. И ног не чувствую. Совсем.
– Так и должно быть, – Елена похлопала её по руке, – всё в порядке.
Кира видела, как помазали живот чем-то коричневым и установили маленькую голубую ширму: закрыли низ тела. Теперь она видела только серьёзные лица врачей и медсестёр, наполовину скрытые под масками. И рядом стоящую маму с таким же серьёзным лицом в голубой хирургической шапочке.
Минута, две, три… они звонко падали в глухую пустоту стерильной операционной. Кира вслушивалась в полые звуки – пиликали приборы, лязгали металлом инструменты, и было ещё что-то странное хлюпающее. Боли она не чувствовала, неотрывно глядя на Елену и держа её за руку. Мама смотрела то на неё, то за ширму.
– Мам… – шептала дочь, – что? Что там?
– Лиза? – так же шёпотом спросила Елена, глядя на врача.
– Дай нам минуту. Отсос, убери слизь…
– Мам…
– Синюшная, давай ещё…
– Что там?
Елена молчала, напряжённо вглядываясь в комочек живой плоти, который был её новорождённой внучкой. И слышала спокойный голос своей одногруппницы:
