Прикованная полностью

Труднее всего выдерживать жажду и вонь. Голод ощущается первым, но через какое-то время чувство жажды его перекрывает. Тело смиряется с неудобной позой, затекают руки, ноги, спина, шея. Дышать становится труднее, от долгого лежания лёгкие не могут полностью расправиться на вдохе. Слюна густая, будто жвачка, а язык сухой и неповоротливый.

Потолочные балки моей темницы я изучила до мельчайших трещинок: мысленно складываю из них узоры, выплетаю цветы и мандалы. Мне хочется увидеть что-то красивое.

Почему он вышел в халате и пижаме? Он живёт здесь? Он всё время живёт здесь? Но я никогда не слышу звуков над головой. И вижу, когда и как он приезжает.

Просить бесполезно, но я знаю, что через часы или дни я не выдержу и начну умолять.

Вонь… от неё никуда не денешься. Завтра она будет ещё сильнее.

Сколько я буду лежать в этот раз? Время застывает смёрзшимся студнем и не движется совсем.

Я закрываю глаза и малодушно мечтаю о смерти. Она мне кажется чем-то нежным и чистым – бесконечно прекрасным забвением, одетым в кристально-чёрную мантию спокойствия.

Спокойствие сегодня ей не грозило ни в каком виде.

«Этот день нужно просто пережить». – Елена повернулась к медсестре:

– Вера, выдайте мне, пожалуйста, краткую сводку о том, что происходило, пока меня не было, не вдаваясь в подробности.

Она знала, что сегодня будет сумасшедший день, будто первый день после отпуска, когда на тебя сваливается тонна информации и ты должна осилить её в один присест.

Верочка говорила и говорила, а Елена перескакивала взглядом с предмета на предмет, а потом через окно на висящие облака в июльском небе, и ей хотелось обратно домой, к маленькому рыжему человеку, который смотрел на мир широко распахнутыми глазами и был прекраснее всех на свете.

Киру с Лялькой выписали на четвёртый день: и мама, и младенец чувствовали себя отлично, но Елена на работу выходить не торопилась. Все привыкали друг к другу, оказавшись в других ролях. Дом наполнился бутылочками, памперсами, детскими вещичками и погремушками. Кира с малышкой переместились в Еленину комнату, которая была больше, а она сама перебралась в дочернюю спальню. Елена с облегчением продала за копейки большую, купленную Глебом кровать и поставила узкую односпальную, которую каждое утро застилала с армейской выправкой, окрестила своё жилище кельей и была этим довольна.

Они привыкали к детским крикам, к постоянному молочному запаху, к тому, что порядок – понятие относительное, а Кира уже не «ребёнок», а сама мать и «боевая единица» в уходе за младенцем.

Вся Еленина любовь к Глебу, которая возникла из неведомых глубин полгода назад, а теперь в одночасье должна была исчезнуть, никуда не исчезла. Она обрушилась на поцелованную солнцем головку, но и Кира, и Алика этому только радовались. Смешливый рыжик заполнил пустоту, которая зияла после Глеба, и Елена вышла на работу через две с половиной недели, когда не выходить уже было совсем нельзя.

Она ушла в свои мысли и не заметила, как медсестра замолчала.

– А ещё, вы знаете, был скандал! – воскликнув, Верочка продолжила: – Вы знаете, Вадим Лотов чуть не подрался с Вероникой Константиновной.

Елена не удивилась, потому что и так знала, получив СМС и от самого Вадима, и от доктора, которого поставила себе на замену, и от главврача клиники, до которого этот инцидент докатился.

Она зевнула – Лялька сегодня не спала полночи, и Елена укачивала её, давая Кире отдохнуть.

– Уладилось? – Ей не хотелось об этом говорить.

– Вроде бы, – медсестра листала бумаги, – так на него не похоже – всегда такой вежливый и обходительный парень, но знаете, всякого человека можно довести до белого каления. Он так за маму переживает! Да и Вероника Константиновна… – Верочка осеклась.

– Это точно, – Елена поняла, что хотела сказать медсестра, Вероника Константиновна была отнюдь не самым чутким человеком, – но зато она прекрасный врач! Кстати, она на месте?