Ее слова настолько отрывисты, настолько окончательны. В каждом из них сквозит невысказанное дополнение: «
«
Я выдавливаю улыбку, но та выглядит чересчур натянутой.
– Если меня постигнет «уничтожение», вы хотя бы придете на похороны? Не могу обещать напитков, или еды, или даже других гостей, на самом деле. Но я была бы рада.
– Ты справишься, – говорит И’шеннрия строго.
Фишер припускает лошадей рысью, и гравий хрустит под колесами кареты. Я наблюдаю, как И’шеннрия, и Мэйв, и Реджиналл уменьшаются в размерах. Вскоре остаются лишь тихие крики нектарниц на деревьях, растущих вдоль дороги, и мой непрекращающийся мысленный вопль. Аристократы, прогуливающиеся со своими возлюбленными и питомцами, останавливаются и показывают на мою карету. Я вспоминаю господ, которые сплетничали за забором в день моего приезда, и борюсь с желанием сползти вниз по сиденью. Может, принадлежность к роду И’шеннрии – всего лишь мое прикрытие, но я не позволю попирать имя этой семьи.
Когда дворец наконец появляется в поле зрения, я чувствую облегчение. Как и другие городские здания, он выполнен из белого камня, но полуодетые женщины с копьями, вырезанные на каждой опоре и башенке, придают ему куда более устрашающий вид. Дворцовая водяная почта выполнена из серебра, а не меди, и кажется, трубами постоянно пользуются – тут и там видно фонтанчики воды и слышно громкие хлопки, когда стражники и слуги забирают и отправляют небольшие контейнеры с сообщениями. Водяная почта – явно роскошь, еще ни разу я не видела, чтобы ею пользовался простолюдин. Искусственные каналы прорезают ландшафт дворца, выписывая изменчивые, завораживающие узоры, и мы переезжаем через них по десяткам мостов. В начале каждого из каналов находится фонтан в виде свернувшейся кольцами змеи, выплевывающей изо рта воду, такой же, как тот, мимо которого я бежала на днях, преследуя Шороха.
Шорох. Узнаю ли я его? Мысль о том, что он будет ждать на Приветствии – высокий, гибкий и темноглазый, – заставляет мое тело содрогаться в странных, слегка раздражающих конвульсиях. Я заставляю себя успокоиться, леди не дрожат.
Бессердечная не дрожит, заслышав Шорох, – насмешливо заявляет голод. – Мы едим таких, как он.
Мимо проезжает бледно-голубая карета, затем другая, зеленая. Любопытные господа по сторонам дороги наблюдают за каретами, прибывающими одна за другой. Больше всего внимания привлекает бледно-голубой экипаж, из окна которого улыбается и машет симпатичная девушка. Другая девушка, из пафосно-золотой кареты, тоже машет. Аристократы аплодируют, бросая им цветы, сорванные с газона, – алые гвоздики и стебли ракитника.
– Разве они не прелестны? – слышится голос какого-то вельможи.
– Весьма недурны, но с прошлогодними партиями им по красоте не сравниться. Если принц никого не выбрал в прошлые годы, то у этих и вовсе нет шансов.
«Эти». «Прошлогодние партии». Будь я не в курсе, сказала бы, что эти идиоты воспринимают нас чем-то вроде кусков мяса на выданье, а не реальными людьми. Это тяжело слышать, а я ведь всего лишь посторонняя, фальшивка. Представить не могу, что чувствуют дети этих аристократов, если собственные родители относятся к ним как к товару. Словно к псам на собачьих бегах, выведенным специально для того, чтобы их обсуждали и делали ставки.
Фишер замедляет движение, останавливаясь прямо перед большим бассейном и центральной дворцовой лестницей. Аристократы, согласно традиции, заполняют обе ее стороны. Дворцовые стражи – отличающиеся от городских четырьмя зелеными перьями на шлемах – неподвижно выстроились перед толпой, и не для того, чтобы сдерживать ее, а скорее чтобы обозначить границы расстановки. Фишер открывает дверцу кареты, впуская свет и уличный шум: смешки, свист и крики. Среди великолепно одетой знати есть и энциклопедисты в своих простых коричневых робах, с инструментами на поясе. Весь королевский двор собрался на спектакль. Фишер не предлагает мне руку – такое дозволено только кавалерам, – но остается поблизости на случай, если мне нужно будет помочь спуститься.
Носки моих ботиночек, обитые медью, касаются земли. Все взгляды прикованы ко мне: даже холодные, пустые глаза статуй взирают сверху, усиливая тяжесть в груди.
– С вами все будет в порядке, мисс? – спрашивает Фишер, но я едва различаю его голос среди гомона толпы. Мисс. Он один из немногих, кто обращается ко мне так, не используя титул «миледи». Миледи – слово резкое, полное ожиданий, а мисс – куда более теплое. Я почему-то чувствую себя комфортнее, осознавая, что хотя бы один человек в этом мире не ждет от меня многого.
– Нет, – возражаю я. – Но как сказала бы И’шеннрия, это не принципиально, не так ли?
