Он легко двигается вместе с толпой: руки подняты, колени полусогнуты. Шаги и движения настолько быстрые, что я едва успеваю, но суть я ухватила: быстрый поворот, партнеры переплетают руки, а затем кружат друг вокруг друга. Мир вращается вокруг лица Люсьена, его обсидиановые глаза сверкают из-под капюшона. Я ни разу не видела его более счастливым – и его осторожность и холодная броня сломаны и отброшены. Словно здесь он превратился в другого человека, разделив обычаи и радость с простым народом.
В конце танца один из партнеров должен обхватить другого сзади за талию. В этот миг я замечаю танцующих рядом с нами – молодые ли, старые, все они пылают любовью друг к другу. Люсьен обвивает меня руками, осторожно, бережно, не сжимая, не обнимая по-настоящему. Его жар обжигает меня сзади с ног до головы.
Будь я обычной девушкой, возможно, я бы уже чувствовала подобное. Но со мной такое впервые, и это ужасно пугающе и потрясающе одновременно. Голод нашептывает мне развернуться и вонзить в него меч, но я едва слышу его сквозь грохот крови в ушах и бешеное биение сердца в медальоне.
А потом, просто вот так вот, танец заканчивается. Люсьен отстраняется первым, так быстро, словно в него ткнули каленым железом. И резко откашливается, пока мы выбираемся из шествия, чтобы перевести дух, оставляя других танцевать в центре.
– В конце это была цинфалла, такой элемент танца, – ворчит он. – Думал, его уже много лет как не используют.
– Значит, ты уже делал так раньше? – поддеваю я. – Сбегал на Парад Зеленалия, чтобы потанцевать с соблазнительной красоткой?
– Ты, конечно же, о себе. – Он растягивает слова.
– О ком же еще? – со смехом отвечаю я. – Не о Багровой Леди же – у нее слишком много острых углов, да и макияж чересчур красный.
Его глаза под маской щурятся в улыбке. Или, по крайней мере, мне так кажется. То ли я действительно это вижу, то ли просто хочу видеть. И то и другое одинаково опасно и абсолютно бесполезно, учитывая то, что запланировано в итоге, цель всего происходящего. Вот что это такое, напоминаю я сама себе. Средство достижения цели. Не танец и не бурная ночь, проведенная с красивым парнем, – но заговор. Уловка. Ложь.
Мы жарко дышим, пока не переводим дух, а потом он заговаривает, наблюдая за удаляющимся парадом:
– Когда я был младше, мы с отцом переодевались крестьянами. А потом пробирались на этот парад и танцевали.
Я молчу. Суровый, серьезный, озлобленный на ведьм король Среф…
– Это было до того, как Вария умерла, – продолжает Люсьен. – Потом… мы прекратили. Но именно он научил меня сливаться с толпой. И Варию он учил тоже.
– А твои впечатляющие воровские навыки – тоже его заслуга? – поддразниваю я, стараясь сделать его мрачные воспоминания хоть немного светлее. Он качает головой.
– Этому я научился сам. Вария постоянно болтала о таком. Она зачитывалась романами про грабителей, которые воровали у богатых и отдавали бедным.
– «Полночный Даритель», – вырывается у меня. – Я тоже их читала.
Он выглядит удивленным.
– Все части?
– Все. Это были мои любимые. Немного слащавые и утрированные, но в хороших книжных сериях всегда этого хватает, да?
– Наверное. – Люсьен замолкает, а затем продолжает: – Мне кажется, она втайне мечтала отказаться от титула и остаток жизни провести как Полночный Даритель. Или, по крайней мере, стать кем-то, кто смог бы без проблем помогать простым людям. Она бесилась от того, что не в силах избавить народ от страданий.
– А ты?
Он усмехается.
– До ее смерти мне было наплевать на то, что какие-то незнакомые сироты умирают на улице от голода. Я был юн и эгоистичен.
– Ты был ребенком…
– Невежество не оправдывает жестокость, – обрывает он. – У меня были мои игрушки, пудинги и лошади. Мне не было дела до внешнего мира.
– Но она умерла, – добавляю я.
Люсьен кивает.
– Когда ее не стало, я отправился на улицы города. Но теперь все изменилось. Если бы я потерялся на Параде Зеленалия, отец не стал бы меня искать. Он был слишком поглощен собственным горем, чтобы заботиться обо мне. Нанял Малахита мне в охрану, в страхе и меня потерять из-за ведьм. Просто зациклился на этом. Но чем больше времени я проводил на улицах, те яснее осознавал, что другие люди теряют сестер каждый день, причем из-за всяких глупостей – вроде нехватки хлеба, отсутствия одежды или холода. Из-за того, что можно предотвратить. И я начал воровать. Ну, правильнее было бы сказать, я смотрел, как воровали другие оборванцы. И начал копировать их. А потом стал копировать лучших. А потом и сам стал одним из лучших.
Он убирает с глаз мокрые от пота волосы.
– А ты? Как ты этому научилась?
Меня охватывает порыв рассказать ему правду. Но вместо этого я пожимаю плечами.
– Моя история куда менее трагична. Когда я росла, мне было нечем заняться. Собирая красивые вещи, я чувствовала себя лучше. Короче говоря, меня научил эгоизм.
– Как и всех нас, – шепчет он в ответ. Спустя мгновение я замечаю у него в руках странно знакомую хрустальную шпильку.
