— Прошу вас, монсеньор, — взмолилась Матильда, — не надо!..
Филипп приблизился к ней вплотную.
— Надо, милочка, надо. Если, конечно, ты любишь меня.
— Я люблю вас! — горячо заверила она. — Я вас очень люблю.
— Так в чем же дело?
— Я… я боюсь. Мне страшно.
Филипп рассмеялся и звонко поцеловал ее дрожащие губы.
— Не бойся, со мной не страшно. С кем, с кем — но не со мной. Поверь, крошка, я не сделаю тебе больно. Напротив — ты получишь столько удовольствия, что тебе и не снилось.
Матильда в отчаянии прижала руки к груди.
— Но ведь это такой грех! — прошептала она. — Страшный грех…
Филипп все понял.
«Ага! Она, оказывается, не только невинна, что уже само по себе удивительно, — она еще и святоша. Вот уж никогда бы не подумал, что Маргарита держит у себя таких фрейлин… Гм… А может быть, они с ней нежнейшие подружки?..»
С разочарованным видом он отошел от Матильды, сел в кресло и сухо промолвил:
— Ладно, уходи.
Матильда побледнела. В глазах ее заблестели слезы.
— О монсеньор! Я чем-то обидела вас?
— Ни в коей мере. Я никогда не обижаюсь на женщин, даже если они обманывают меня.
— Обманывают! — воскликнула пораженная Матильда. — Вы считаете, что я обманываю вас?
— Да, ты солгала мне. На самом деле ты не любишь меня. Уходи, больше я тебя не задерживаю.
Девушка сникла и тихонько заплакала.
— Вы жестокий, вы не верите мне. Не верите, что я люблю вас. А я так… так вас люблю…
Филипп застонал. У многих женщин слезы были единственным их оружием но они сражали его наповал.
— Ты заблуждаешься, — из последних сил произнес он, стараясь выглядеть невозмутимым. — У тебя просто мимолетное увлечение, которое вскоре пройдет, может быть, и завтра.
Матильда опустилась на устланный коврами пол и безвольно свесила голову.
— Вы ошибаетесь. Это не увлечение, я действительно люблю вас… По-настоящему… Я полюбила вас с того мгновения, как впервые увидела ваш портрет. Госпожа Бланка много рассказывала про вас… много хорошего. Я так ждала вашего приезда, а вы… вы не верите мне!..
Не в силах сдерживаться далее, Филипп бросился к ней.
— Я верю тебе, милая, верю. И я тоже люблю тебя. Только не плачь, пожалуйста. Прошу тебя, не плачь.
Лицо Матильды просияло. Она положила свои руки ему на плечи.
— Это правда? Вы любите меня?
— Конечно, люблю, — убежденно ответил Филипп и тут же виновато опустил глаза. — Однако…
Быстрым движением Матильда прижала ладошку к его губам.
— Молчите, не говорите ничего. Я и так все понимаю. Я знаю, что не ровня вам, и не тешусь никакими иллюзиями. Я не глупа… Но я дура! Я дура и бесстыдница. Я все равно люблю вас… — Она прильнула к нему, коснулась губами мочки его уха и страстно прошептала: — Я всегда буду любить вас. Несмотря ни на что! И пусть моя душа вечно горит в аду…
Филипп промолчал, и только крепче обнял девушку, чувствуя, как на лицо ему набегает жгучая краска стыда. Он всегда испытывал стыд, когда ему удавалось соблазнить женщину; но всякий раз, когда он терпел поражение, его разбирала досада.
— Мне пора идти, — отозвалась Матильда. — Госпожа, наверное, заждалась меня.
— Да, да, конечно, — согласился Филипп. — О ней-то я совсем позабыл. Когда мы встретимся снова?
Матильда немного отстранилась от него и прижалась губами к его губам. Ее поцелуй был таким невинным, таким неумелым и таким жарким, что Филипп чуть не разрыдался от умиления и обцеловал все ее лицо и руки.
— Так когда же мы встретимся?
— Когда вам угодно, Филипп, — просто ответила она. — Ведь я люблю вас.
— И ты будешь моей?
— Да, да, да! Я ваша и приду к вам, когда вы пожелаете… Или вы приходите ко мне.
— Ты живешь одна?
— Да, у меня отдельная комната. Госпожа очень добра ко мне.
— Сегодня вечером тебя устраивает?
— Да.
— Жди меня где-то через час после приема.
Матильда покорно кивнула.
— Хорошо. Я буду ждать.
— Да, кстати. Как мне найти твою комнату?
Она объяснила.
Когда Габриель и Симон явились к Филиппу с намерением устроить маленький дебош, Матильды там уже не было.
— Ну и ну! — изумился Симон, который снова впал в привычное для него состояние умственной полудремы. — Оказывается, не перевелись еще на свете женщины, способные противостоять Филипповым чарам.
Но Габриель не питал по этому поводу особых иллюзий. За лето, проведенное при дворе Филиппа, в нем прочно укоренился вполне естественный скептицизм в отношении такой женской добродетели, как стойкость. Быстрехонько отделавшись от Симона, он разыскал д'Обиака, только что сменившегося с дежурства, и поманил его к себе.
— Марио, я знаю, что ты не в меру любопытен и часто подслушиваешь чужие разговоры.
— Это слишком грубо сказано, сударь, — заметил паж, всем своим видом изображая оскорбленную невинность.
— Ну, хорошо, — уступил Габриель, — сформулируем мягче: у тебя необычайно острый слух. Устраивает?
— Да, так будет лучше, — самодовольно усмехнулся Марио.
— И еще я знаю, что ты очень падок на деньги.
Улыбка на лице пажа растянулась почти что до ушей.
— Сознаюсь, водится за мной такой грешок. Но к чему это вы клоните, сударь? Я не понимаю…
— Сейчас поймешь, — сказал Габриель, доставая из кармана золотой дублон.
