— Не будь таким снобом, дружок! — фыркнул Филипп. — Я уже встречал одну четырнадцатилетнюю девчонку, с которой в сообразительности могли тягаться лишь очень немногие мужчины; это Бланка. А что касается Анны, то у нее не просто мужской склад ума. При всей своей женственности, она здорово смахивает на парнишку в девичьем платьице… Впрочем, как бы там ни было, мне определенно дали понять, что я совершаю большую ошибку, сватаясь к Маргарите.
— А что думает по этому поводу ваш отец? Или он еще ничего не знает?
— Да нет, знает. Перед уходом я разговаривал с ним, правда, недолго.
— И что вы решили?
— Тогда ничего. Я был слишком возбужден, чтобы принимать столь важное для всей нашей семьи решение.
— А теперь?
— Теперь я немного успокоился, собрался с мыслями и решил.
— Отказать госпоже Маргарите и просить у дона Августа Юлия руки его дочери?
— Да ну! Как ты догадался, черт возьми? — с притворным изумлением произнес Филипп, растягиваясь на диване. — Ну, если ты у нас такой сообразительный, будет тебе порученьице. Разыщешь моего отца — он, должно быть, еще пирует, вернее, выторговывает лишнее сольдо за каждого наемника, — так вот, передашь ему, что я…
Что следовало передать герцогу, Филипп сказать не успел. В этот момент дверь настежь распахнулась и в комнату, спотыкаясь, вбежал д'Обиак. Не устояв на ногах, он грохнулся ничком на пол.
Следом за ним, размеренно цокая каблуками по паркету, вошла Маргарита.
Завидев ее, Габриель мигом вскочил на ноги, а Филипп лишь перекинулся на бок и подпер голову левой рукой, приняв позу древнего римлянина, возлежащего в триклинии за обеденным столом.
— Добрый вечер, принцесса, — сказал он, весело поглядывая на пажа, который сидел на полу и потирал ушибленные колени. — Присаживайтесь, пожалуйста. Вы уж простите великодушно, что я не приветствую вас стоя, но для этого имеется уважительная причина: я очень устал.
Бросив на него испепеляющий взгляд, Маргарита села в кресло напротив дивана и гневно произнесла:
— Слыханное ли дело, сударь, чтобы наследной принцессе в ее дворце преграждал путь какой-то там паж!
— Я в отчаянии, ваше высочество! — с виноватым видом отозвался д'Обиак, поднимаясь на ноги. — Но, осмелюсь заметить, что вы превратно истолковали мои намерения. Я лишь хотел по форме доложить монсеньору…
— Молчи, негодный мальчишка! — визгливо выкрикнула Маргарита. — Поди вон!
— И в самом деле, Марио, — поддержал принцессу Филипп. — Уберись-ка отсюда подобру-поздорову. — (При этом он украдкой подмигнул парню: мол, ты же видишь, в каком она состоянии). — И ты, Габриель, тоже ступай. Надеюсь, ты понял, что надо передать моему отцу?
— Да, понял.
— Тогда доброй ночи.
Габриель молча поклонился Маргарите и вышел. Вслед за ним, затравленно озираясь на принцессу, из комнаты выскользнул д'Обиак.
Когда дверь затворилась, Филипп, не меняя позы, холодно взглянул на Маргариту и с наигранным безразличием в голосе осведомился:
— Итак, сударыня, не соблаговолите ли объяснить, что привело вас ко мне в столь поздний час?
Что ответила Маргарита на эту издевательскую реплику, мы узнаем несколько позже; а сейчас последуем за Габриелем де Шеверни, который отправился выполнять поручение Филиппа.
Герцога он разыскал без труда. Как и предполагал Филипп, его отец еще не покинул пиршественный зал — правда, беседовал он не с литовским князем Гедимином, но с императором Римским, который излагал ему свою теорию о том, что подлинным автором написанной в начале прошлого века «Божественной комедии» был вовсе не наследный принц Италии Марк-Антоний Юлий, а некий Данте Алигьери, придворный поэт императора Августа Х. Ловкий и изворотливый политик, в частной жизни Август XII был воплощением кристальной честности и порядочности. Не понаслышке зная, как тяжелы бывают муки творчества и какие крепкие узы связывают настоящего художника с каждым его творением, он всей душой ненавидел плагиат и не прощал этот грех никому, даже собственным предкам. Во многом благодаря ему имя великого Данте не кануло в безвестность, подобно именам других мастеров, чью славу незаслуженно присвоили сильные мира сего.
Габриель уже несколько минут расхаживал по залу, то и дело бросая на герцога и императора нетерпеливые взгляды, но не решался подойти ближе и вмешаться в их разговор. Август XII первый заметил его и, прервав свой неторопливый рассказ, обратил внимание собеседника на это обстоятельство:
— Мне кажется, достопочтенный, что дворянин твоего сына страстно желает поведать тебе нечто крайне важное и безотлагательное.
Он обращался к герцогу в единственном числе, так как разговор велся на той своеобразной итализированной латыни, что в те времена еще довольно широко употреблялась в среде римской аристократии и в международном общении.
Проследив за взглядом императора, герцог утвердительно кивнул, сразу же извинился, что вынужден ненадолго отлучиться, и поднялся с кресла. Облегченно вздохнув, Габриель спешно направился к нему.
— Вас прислал мой сын, виконт? — спросил герцог, когда тот подошел.
