— О Боже!.. — наконец выдавил из себя он. — Бланка! Что ты нашла гнусного, а тем более извращенческого, в моих советах Габриелю? Признаю, они были слишком откровенны, довольно нескромны, и мне, пожалуй, не следовало давать их при Матильде и прочих женщинах. Но из-за этого называть меня гнусным извращенцем… Черти полосатые! — Он схватил Бланку за плечи и быстро заговорил, прожигая ее насквозь пламенным взглядом: — Ты меня убиваешь, детка! До сих пор я полагал, что Нора была уникальна в своем невежестве, на тебя я даже подумать не мог — ведь ты у нас такая умница, такая вдумчивая и рассудительная. Я всегда считал тебя донельзя стеснительной, ужасно скрытной и потайной, но мне и в кошмарном сне не могло привидеться, что ты такая забитая, затурканная… Господи, да что там говорить! Когда мы с Норой… мм… сблизились, ей едва исполнилось тринадцать лет, она была наивной и невинной девчушкой и понятия не имела, что значит быть женщиной. Тебе же скоро семнадцать, ты замужем, у тебя есть любовник — и ты такое несешь! Такой вздор, такую несусветицу!.. Позор твоему мужу — впрочем, если он вправду не спит с тобой, это отчасти его оправдывает. Но Монтини нет никакого оправдания. Позор ему, позор! Он не достоин быть любовником такой хорошенькой-прехорошенькой, такой соблазнительной-искусительной, такой аппетитно-преаппетитненькой принцессочки. Твой Монтини — мужлан неотесанный.
— Филипп!
Он с вожделением облизнулся и нетерпеливо потер руками, точно в предвкушении некоего редчайшего лакомства.
— Обожаю девственниц, — сообщил он. — А ты настоящая девственница. Ты неиспорченная, целомудренная девчонка, чистая душой и помыслами, достойная воспитанница монахинь-кармелиток. — Глаза его засияли каким-то удивительным сочетанием нежности и похоти. — Я научу тебя любви, Бланка, хочешь? Поверь, нет ничего постыдного в тех ласках, которыми мужчина одаряет женщину и наоборот. Какие бы ни были те ласки, главное, чтобы они доставляли им обоим удовольствие не в ущерб их здоровью, а все остальное неважно… Ну, скажи: «хочу», милочка. Одно-единственное слово или просто кивок головы — и со мной ты испытаешь такое наслаждение, какого еще не знала никогда и ни с кем.
— Да вы просто чудовище! — пораженно вскричала Бланка.
— Да, я чудовище, — подтвердил Филипп, притягивая ее к себе. — Я дракон. Р-р-р!
Он попытался ухватить зубами ее носик. Бланка увернулась и наградила его еще одной пощечиной.
— Отпустите меня, вы, пьяная свинюка!
— Я не свинюка, я дракон. Пьяный дракон. А ты знаешь, милочка, что больше всего любят драконы — и пьяные и трезвые? Они просто обожают кушать хорошеньких, вкусненьких девчонок — таких, как ты, например. А поскольку я дракон, голодный и пьяный дракон, то сейчас я тебя съе-е-ем! — последнее слово Филипп прорычал.
Одной рукой он прижал Бланку к себе, а другой принялся расстегивать ее корсаж. Она изворачивалась, извивалась, брыкалась, лягалась, но вырваться из его объятий ей не удавалось.
— Прекратите немедленно! Я буду вас бить.
— Бей, — равнодушно ответил Филипп; он как раз сосредоточил все свое внимание на застежках, которые почему-то не хотели выполнять своей основной функции — расстегиваться.
— Я буду кусаться, — предупредила Бланка.
— Об этом я только и мечтаю, — заверил ее Филипп.
— Негодяй ты! — сказала она и вдруг всхлипнула.
Оставив в покое ее корсаж, Филипп взял Бланку за подбородок и поднял ее лицо к себе. На ее длинных ресницах, словно капли росы, блестели слезы.
— Что с тобой, милая? Почему ты плачешь?
— Вы… Ты насилуешь меня. Ты заставляешь… принуждаешь…
Он провел большим пальцем по ее розовым губам, которые непроизвольно напряглись и задрожали, готовые подчиниться малейшему желанию своей обладательницы.
— А если я не буду принуждать, ты согласишься?
— На что?
— Как это на что? Да все на то же самое — лечь со мной в постельку. Ну, не отказывайся, солнышко, ведь я ТАК тебя хочу. Я никого еще не хотел так, как тебя. Вот как я тебя хочу!
Бланка отрицательно покачала головой:
— Нет, Филипп.
— Но почему, почему? Неужели я не нравлюсь тебе?
Бланка промолчала. Продолжая удерживать ее в объятиях, Филипп свободной рукой погладил сквозь ткань юбок и платья ее бедро, затем пальцами пробежал вдоль стана к груди, пощекотал ее подбородок, шею, за ушком… Бланка глубоко и часто дышала, вся пылая от стыда и сладостного возбуждения.
— Разве я не нравлюсь тебе? — повторил свой вопрос Филипп.
— Нет, почему же, нравишься, — дрожащим голосом, почти умоляюще, ответила Бланка; как-то само собой она перешла на ты, понимая, что в данной ситуации обращение во множественном числе выглядело бы по меньшей мере комично. — Очень даже нравишься.
— Так почему…
— Я люблю другого, Филипп.
— А если бы не любила, согласилась бы?
Бланка смущенно опустила глаза.
— Да, — после непродолжительного молчания призналась она. — Тогда бы я согласилась.
— Значит, и в Толедо ты любила другого?
— Мм… Нет.
— Так почему же и раньше ты…
— Тогда все было иначе, Филипп. Теперь же многое изменилось, очень многое… Только не спрашивай что.
— И сейчас ты любишь Монтини?
— Да, его.
