Филипп тяжело вздохнул и просто положил руку ей на колено.
— Очень любишь?
— Очень.
— Ну хоть частичку этой любви, коли она такая большая, обрати на меня, Бланка. Поверь, от этого Монтини не убудет, честное слово! Любовник не муж, к верности ему не обязывает никто — ни церковь, ни общество. Не все равно ли тебе, скольких любить — одного, двух, десяток? Бери пример с Маргариты. Полюби меня, милочка, я просто дурею от твоих прелестей.
— Нет, Филипп, я не могу. Мне далеко не безразлично, скольких любить и кого любить. Любовь — она одна, единственная и неделимая, и я не могу выполнить твою просьбу, пойми меня правильно… Впрочем, вряд ли ты поймешь меня, ведь ты никогда еще не любил по-настоящему.
Филипп отпустил Бланку; на лицо его набежала тень.
— Ошибаешься. Я знаю и понимаю это. Была у меня настоящая любовь… Когда-то. Давно… — Он хмуро взглянул на нее. — Но это не относится к вам с Монтини.
— Почему?
— Потому что ты не любишь его, ты просто увлечена им.
— Неправда! — запротестовала Бланка. — Я люблю его.
Филипп медленно покачал головой.
— Ты еще такое наивное дитя, Бланка. Вот только что ты утверждала, будто бы я не способен понять тебя; на самом же деле я вижу тебя насквозь. Ты не можешь любить Монтини, в этом я уверен.
— И, наверное, потому, — саркастически произнесла она, — что он мне не ровня?
— Вовсе нет, золотко. Уж я-то знаю, с какой легкостью любовь преодолевает все кастовые предрассудки, сметает все преграды, стоящие у нее на пути… Но сейчас речь о другом.
— О чем же?
— О том, как ты восприняла мои советы Габриелю.
— Это бесстыдство!
— Вот именно. Ты считаешь это бесстыдством — и не только то, что я дал эти советы в присутствие женщин, но и то, что я вообще даю такие советы. Следовательно, Монтини с тобой ничего подоб…
В этот момент Бланка зажала ему рот рукой.
— Имей же совесть, Филипп!
Филипп отнял ее руку от своего рта и осыпал ее нежными поцелуями.
— А между тем, — продолжал он, как ни в чем не бывало, — господин де Монтини, насколько мне известно, весьма опытный в таких делах молодой человек. Он не какой-нибудь сопливый юнец, который только то и умеет, что залезть на женщину, а спустя пару минут слезть с нее…
— Замолчи!
— Нет, Бланка, я не буду молчать, — в обличительном порыве заявил Филипп. — Я открою тебе глаза на истинное положение вещей. Ну, сама подумай: чем можно объяснить тот факт, что на третьем месяце любовной связи с таким отъявленным повесой, как Монтини, ты все еще остаешься забитой, невежественной девственницей?
— Я…
— Этому есть лишь одно объяснение. Ты не любишь Монтини. В постели с ним ты чувствуешь себя скованно, неуютно, неуверенно. Ты не отдаешься ему полностью и ему не позволяешь отдаваться тебе целиком. Ты стесняешься его, тебя неотступно преследует страх оказаться в неловком положении. И перед кем? Перед человеком, которого ты, как утверждаешь сама, беззаветно любишь! Я почти уверен, что не единожды ты отталкивала Монтини, когда он, по твоему мнению, «заходил слишком далеко», предлагал тебе «постыдные ласки»…
— Ну все, хватит!
Бланка решительно встала, явно намереваясь указать ему на дверь. Однако Филипп был начеку; он тут же сгреб ее в объятия и усадил к себе на колени.
— Отпусти меня, Филипп! Сейчас же отпусти!
— Спокойно, пташечка! — произнес Филипп с металлом в голосе. — Если ты сию же минуту не уймешься, клянусь, я пренебрегу своими принципами и изнасилую тебя. Сегодня ты так возбуждаешь меня, что я, пожалуй, решусь на этот поступок.
— И покроешь себя позором!
— Ха! Кабы не так! Да ты скорее умрешь, чем обмолвишься кому-нибудь хоть словом. Еще и горничной строго-настрого прикажешь держать язык за зубами. Или я ошибаюсь?
Бланка обречено вздохнула, признавая его правоту.
— Нет, не ошибаешься.
— То-то и оно, — удовлетворенно констатировал Филипп. — Вот мы и пришли к согласию. Теперь, милочка, устраивайся поудобнее — ты даже не представляешь, какая для меня честь служить тебе креслом, — и мы продолжим наш разговор.
— О чем?
— Вернее, о ком. О нас с тобой. О том, как ты нравишься мне.
— И как я тебе нравлюсь?
— Очень нравишься, Бланка. Больше всех на свете.
— Врешь! Ты говоришь это всем женщинам, которых хочешь соблазнить.
— Но только не тебе. Тебе я не вру. Я просил твоей руки вовсе не потому, что ты была скомпрометирована теми дурацкими слухами. Право, если бы я женился на всех девицах, чья репутация была подмочена из-за меня, я был бы обладателем одного из самых больших гаремов во всем мусульманском мире. Но я не мусульманин, я принц христианский, и я собирался взять себе в жены ту, которая нравилась мне больше всех остальных. Тебя, сладкая моя. Потому что ты прелесть, ты чудо… Ты сводишь меня с ума!
На этот раз ему быстро удалось расстегнуть корсаж и обнажить ее плечи и грудь. Поначалу Бланка не могла собраться с силами для решительного отпора, памятую давешнюю угрозу Филиппа изнасиловать ее, а чуть погодя ей пришлось направить все свои усилия на то, чтобы преодолеть дикое возбуждение, вмиг поднявшееся в ней от легоньких, но бесконечно нежных прикосновений к ее коже его пальцев, губ и языка.
