— Он просто беседовал с графиней де Монтальбан, — прокомментировал Гастон. — Граф, ее муж и двоюродный дядя, оказался слишком стар, чтобы быть приглашенным в Кастель-Бланко, и графиня скучала без него. Вот Симон и решил чуток поразвлечь ее; ты же знаешь, какой он интересный и остроумный собеседник.
Филипп с серьезной миной кивнул, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.
— Да уж, знаю. Ведь это общеизвестно.
— А ты что делал? — спросил у него Альбре. — Ну-ка, ну-ка! — он взял Филиппа за грудку, притянул его к себе и обнюхал всклоченные волосы; затем толкнул его обратно в кресло. — Ну, и как она?
Филипп покраснел.
— Кто — она?
— Изабелла Арагонская.
— С чего ты вдруг…
— Да полно тебе! — отмахнулся Гастон. — Не изображай оскорбленную невинность. Только что ты валялся в постели с Изабеллой Арагонской, я это по запаху учуял.
— Ах, по запаху? Подумать только! Наша борзая взяла след.
— Твой сарказм неуместен, дружище. Нюх у меня действительно тонкий пусть и не столь тонкий, как у борзой, но и жаловаться на его отсутствие мне не приходится. Давеча я пытался приударить за этой недотрогой…
— И получил от ворот поворот, — злорадно вставил Симон.
— Всяко бывает, — невозмутимо ответил Гастон. — Когда тебя отвергает чужая жена или незамужняя девица, это всего лишь неудача, в этом нет ничего позорного. А вот один наш общий знакомый (из деликатности и не стану называть его по имени), так его порой отшивает его же собственная жена.
Симон понурился, а Филипп захихикал.
— Итак, — между тем продолжал Гастон, — Франция получила от тебя уже вторую пощечину. Сначала ты отвоевал Байонну, а теперь трахнул жену наследника…
— А ну заткнись! — внезапно вскипел Филипп, глаза его гневно засверкали. — Если я еще хоть раз услышу от тебя это слово применительно к женщинам, которых я лю… которые мне нравятся, — то пеняй на себя и не говори, что я не предупреждал.
Гастон обречено вздохнул.
— В таком случае мне придется вообще позабыть это слово. Ведь ты л ю… тебе нравятся все без исключения женщины, которых можно тра… заниматься с ними любовью… А впрочем, нет. Остаются еще молоденькие плебейки; они не шибко заботятся о чистоте своего тела, моются нерегулярно, и, видимо, потому ты к ним равнодушен — не желаешь слизывать с них грязь.
— Фу! — с отвращением произнес Филипп. — Какой ты пошляк!
— Это уж точно, — послышался с противоположного конца комнаты голос Эрнана. Раскрасневшийся от холодного купания и укутанный в широкую белую простыню, он стоял у двери, ведущей в мыльню. — Филипп совершенно прав: как только в жизни появляется что-нибудь светлое и прекрасное, тут же приходит Гастон и все испошлит.
Альбре демонстративно фыркнул:
— Чья бы корова мычала! Кому-кому, но не тебе, монаху чертову, разглагольствовать про светлое и прекрасное.
— Но и не тебе, жеребцу похотливому, — отпарировал Эрнан, вразвалку приближаясь к друзьям. — А ты, Филипп, хорошо устроился, как я погляжу. Такие шикарные покои, не то что у меня. Мне, к твоему сведению, приходится ютиться в одной жалкой комнатушке… Ну, не так, чтобы слишком уж жалкой, но все же это несправедливо.
— Вот станешь гроссмейстером тамплиеров, — заметил Гастон, — тогда и тебя будут принимать наравне с королями. Думаешь, мои апартаменты намного лучше?
— У тебя две комнаты.
— Та же твоя комната, только и того, что разделена надвое тонкой перегородкой…
— И сени у тебя попросторнее. Так или иначе, ты можешь не бояться, что кто-нибудь вломится к тебе и сразу увидит, как ты мочишься в ночную вазу. — Эрнан вздохнул и плюхнулся на диван. — Что ни говори, а граф графу рознь.
— Подчас и виконт графу рознь. — Гастон завистливо покосился на Симона. — Нашего друга поселили вместе с принцами, предоставили ему аж три большие комнаты, не считая передней и мыльни. Небось, Маргарита уже положила на него глаз. Будем надеяться, что вскоре он отквитает Амелине еще пару ветвей на своих рогах…
Тут Филипп не выдержал.
— Хватит! — прикрикнул он. — Прекратите это словоблудие!
В этот же момент из мыльни вышел Филиппов слуга Гоше и почтительно осведомился:
— Вашим светлостям чего-то надо, монсеньоры?
— Нет, Гоше, ничего, — ответил Филипп, — до утра ты свободен, ступай. — А когда слуга с поклоном удалился, он повернулся к Шатофьеру: — Ну, давай, дружище. Что стряслось? Только по существу, без околичностей.
Лицо Эрнана приобрело серьезное выражение.
— Буду говорить по существу, но околичностей, увы, нам не избежать.
Филипп нетерпеливо щелкнул пальцами.
— Ладно, валяй свои околичности. Но покороче, по существу, без всяких вступлений и отступлений.
— Вот и ладушки, — удовлетворенно промурлыкал Эрнан. — Теперь ответь мне на такой вопрос, Филипп: как, по-твоему, охраняется Кастель-Бланко?
— Надежно. Приступом его так просто не возьмешь.
— Ну что ж, согласен. А внутри?
— Тоже хорошо.
— А этот этаж?
— Как государственная тюрьма. В конце концов, здесь находятся апартаменты принцев и принцесс королевской крови.
Шатофьер хмыкнул.
— Тогда выйди на коридор.
— Зачем?
— Чтобы провести смотр охраны.
