— Ну что ж, прошу прощения. Это мне так, к слову пришлось. Понимаешь, я терпеть не могу мужеложцев… — Он передернул плечами. — Брр… Какая мерзость! Мужчина, который пренебрегает женщинами, потому что ему больше по вкусу мужчины — ну, разве может быть что-то противоестественнее, отвратительнее, чем это?.. Другое дело женщины, что любят женщин. Я их не одобряю, но и не склонен сурово осуждать. В конце концов, их можно понять: ведь так трудно не любить женщин, особенно красивых женщин. — Филипп весело взглянул не сконфуженного Габриеля. — Впрочем, ладно. Оставим эту тему, чтобы случаем не пострадала твоя добродетель. Объясни-ка лучше, что означает твое «напротив».
— Она касается вас, — ответил Габриель.
Филипп встрепенулся, мигом позабыв об усталости.
— Меня?! Ты думаешь, Амелина придет?
— Уверен.
— Она тебе что-то сказала?
— Нет. Но она так смотрела на вас…
— Я видел, как она смотрела. — Филипп с вожделением облизнулся. — Но с чего ты взял, что она придет?
— Догадался. Она с таким рвением опаивала господина де Бигора, что на сей счет у меня не осталось ни малейших сомнений.
— Гм, похоже, ты прав, — сказал Филипп, затем, после короткой паузы, виновато произнес: — Бедный Симон!..
— Да, бедный, — согласился Габриель.
— Ты осуждаешь меня? — спросил Филипп. — Только откровенно.
Габриель помолчал, глядя на него, потом ответил:
— Не знаю. Мне не хотелось бы судить вас по моим меркам. А что касается госпожи Альбре де Бигор, то… В общем, я думаю, что господин де Бигор сам виноват.
— В чем же?
— В том, что женился на девушке, которая не любила его. Вот я возьму себе в жены только ту, которую полюблю и которая будет любить меня.
Филипп печально вздохнул, вспомнив о Луизе, сестре Габриеля, но в следующий момент оживился в предвкушении встречи с Амелиной; на его щеках заиграл лихорадочный румянец нетерпения. С помощью Габриеля он быстренько разделся, и вскоре на нем осталось лишь нижнее белье из тонкого батиста, а вся прочая одежда была аккуратно сложена на низком столике рядом с широкой кроватью.
Габриель протянул было руку, чтобы откинуть полог, но тут же убрал ее, едва лишь коснувшись пальцами шелковой ткани. Лицо его мгновенно покраснело до самых мочек ушей.
— Вам больше ничего не нужно? — спросил он.
— Нет, братишка, ступай, — ответил Филипп. — А впрочем, погоди!
— Да?
— Все-таки загляни к Амелине, и если она не спит, передай ей… Скажи ей, что я сам…
Габриель нервно усмехнулся, еще пуще покраснев.
— Это излишне. Она вот-вот должна прийти.
— И потому ты так смущаешься?
— Ну… Полагаю, госпожа Амелия не хотела бы, чтобы кто-нибудь увидел ее ночью в ваших покоях.
— Твоя правда, — согласился Филипп. — В таком случае проверь, не вздумал ли какой-нибудь усердный служака встать на страже возле самого входа, а если да, то прогони его в конец коридора. За Гоше можно не беспокоиться — он вышколенный слуга, даже мне не признается, что видел у меня женщину… Пожалуй, это все. Будь здоров, братишка.
— Доброй вам ночи, — кивнул Габриель и торопливо покинул комнату.
С минуту Филипп стоял неподвижно, уставившись взглядом в дверь, и гадал, как долго ему придется ждать, пока не явится Амелина, и явится ли она вообще. Вдруг за его спиной послышался весьма подозрительный шорох. Он вздрогнул и резко обернулся — из-за полога кровати выглядывала хорошенькая девичья головка в обрамлении ясно-золотых волос. Ее большие синие глаза встретились с его глазами.
— Ну! — нетерпеливо отозвалась она.
— Амелина… — пораженно прошептал Филипп. Теперь он понял, почему так смущался Габриель — в комнате пахло женскими духами!
Амелина соскочила с кровати на устланный мягким ковром пол, подошла к обалдевшему Филиппу и взяла его за руки. У него томно заныло сердце.
— Габриель угадал…
— Я все слышала. Он будет молчать?
— Будет, не сомневайся. — Филипп смерил ее изящную фигурку быстрым взглядом: одета она была лишь в кружевную ночную рубашку, доходившую ей до лодыжек. — Ты что, вот так и пришла?
Амелина тихо рассмеялась.
— Конечно, нет, милый. Хоть я и сумасшедшая, но не до такой же степени! Я разделась тут, а платье спрятала за кроватью.
— Боже мой!.. Ты…
— Да, — сказала она, страстно глядя ему в глаза. — Я уже все решила. Давно решила. Я знала, что рано или поздно это произойдет. И когда мы получили известие о твоем возвращении, я чуть не потеряла голову от счастья. Я ехала в Тараскон не на твою коронацию, а чтобы увидеть тебя, чтобы… чтобы быть с тобой здесь, в твоей спальне, чтобы принадлежать тебе… Ну почему ты не целуешь меня, Филипп? Дорогой мой, любимый…
Он рывком привлек ее к себе и покрыл ее лицо нежными поцелуями. Затем опустился на колени и обнял ее ноги.
— Амелинка, родная моя сестричка…
— Нет, Филипп, — твердо произнесла Амелина. — Я больше не хочу быть твоей сестричкой — ни родной, ни двоюродной. Я хочу быть твоей любимой.
Филипп потерся щекой о ее бедро. Сквозь тонкую ткань рубашки он чувствовал тепло живого тела — такого соблазнительного и желанного. Амелина ерошила его волосы; ему было немного больно и невыразимо приятно, и он постанывал от наслаждения.
