— Это ещё что за больная фантазия Пикассо? — глупо хлопая глазами и ногтем колупая особенно жирный потёк, поинтересовался неизвестно у кого парень. — Это когда же я умудрился? Ведь утром ещё ничего не было…
Прокрутив в голове события сегодняшнего дня, Волков закипел, как перегретый чайник со свистком. Ведь как ни крути, перед всем институтом опозорился, да и неизвестно, что предпримет ректор в наказание, а тут ещё и этот блондинистый!
— Ах он, козлина гомосекская! Руки об меня вздумал вытирать?! Мало ему было ног?!
На этой пессимистичной ноте Степан шустро отвинтил крышку с бутылки и набулькал себе треть стаканчика. Подумав немного и прищурив правый глаз, он наполнил его ещё на треть и удовлетворённо кивнул.
— Что ж, в связи с отсутствием собутыльника, дабы не показаться запойным алкоголиком, провозглашаю тост: за мир во всём мире и у меня в частности!
Второй тост был за отличную погоду в доме и в комнате общежития в частности, третий — за родителей, четвёртый — за любовь к ближнему, на пятом Степан застопорился. Горло жгло, по пищеводу будто стая жар-птиц потопталась, и почему-то чесалось левое ухо. Логично решив, что Ванька (сосед) и до стипендии с дивидендами потерпит (то, что эту самую стипендию придётся теперь ждать до прихода Мазая с зайцами, парень благополучно забыл), Волков вгрызся в булочку, рассматривая немного остекленевшими глазами надпись на внутренней стороне беседки «Я тебя люблю, Миша», а прямо под ней — другую «И я тебя, Слава».
Потерев кулаком глаз, Степан снова перечитал эту личную переписку и неожиданно покраснел.
— Они существую-ют, — провыл Степан, тыча пальцем в стену, и глупо хихикнул.
Дальше парень продолжил запивать жизненные неприятности и загубленную молодость уже без тостов…
***
— Ты не можешь с ним встречаться! — припечатал ректор, нервно расхаживая по своему кабинету и стараясь не смотреть на устроившегося в расслабленной позе Охотникова в кресле.
— Это ещё почему? — если сначала Евгран и не собирался проводить никакие эксперименты со своей ориентацией, то после этих слов твёрдо вознамерился поступить с точностью наоборот.
— Он… он… рыжий! — буркнул Ринат Эдмундович, на миг замирая перед стеллажом с папками.
Охотников опешил, подаваясь вперёд и вдавливая пальцы в подлокотники сидения.
— Да ладно? — приторно-сладким голосом произнёс он. — А я и не заметил.
— Не паясничай! — Ректор выдохнул, утёр ладонью выступивший на лбу пот и решился посмотреть на племянника. — Он плохо учится…
