Фероуз скашивает взгляд в сторону Мун, снова смотрит на меня. Накручивает бороду на палец. В тёмных глазах друга читаю: «Ты потерял контроль из-за неё». Лет двадцать назад я бы поспорил, но сейчас нет ни сил, ни желания отрицать очевидное: я не мог остановиться из-за того, что они причинили вред Мун. Примирительно напоминаю:
— Я устал и ты, думаю, тоже. Давай оставим дела дознавателям и отдохнём, а завтра обсудим всё на свежую голову.
— Хорошо, — не отпуская бороды, кивает Фероуз.
Спальню он покидает очень задумчивым, и я чувствую его желание что-то сказать — это может касаться Мун и моего опрометчивого решения женить её на Сигвальде. И я очень благодарен, что Фероуз уходит молча.
Спальня погружается в тишину. Лёгкое потрескивание свечей разбавляет её тяжесть. Я вдруг остро ощущаю объём просторной спальни, бесчисленные коридоры дворца, скалу, на которой он стоит.
Сефид белой пушистой тенью выскальзывает из пола. Дух барханной кошки, зародившийся в моём доме, отпоенной моей кровью видящего духов, придававшей им невероятную силу, подходит ко мне и точно обычное животное трётся о ногу.
— Всё будет хорошо, — обещает она мурлыкающим вкрадчивым голосом.
— Знаю, — улыбаюсь в ответ. — А теперь иди к Сигвальду. Ты нужна ему больше, чем мне.
Она пристально смотрит мне в лицо. Мы оба знаем, что в доме, где лежит мой сын, ногу которого нельзя тревожить, она быстро ослабеет.
Кивнув, Сефид ныряет в пол.
Итак, я один на один с Мун. Поворачиваюсь к кровати. Нас только двое здесь, никто не посмеет войти… Подхожу к Мун. Она крепко спит, даже скачка на коне не помогла ей очнуться.
Сажусь рядом. Мгновение забытья — и пальцы уже лежат на нежной щеке Мун, касаются её волос, губ, скользят по плечам.
Я так и не приказал раздеть, обмыть и переодеть Мун, и внутри всё трепещет от желание сделать это самому, касаться её, любить… Какой невыносимый соблазн.
— Беги, — шепчет рокот в темноте. — Беги от него… Он убийца. На его руках кровь твоей семьи… Беги… Беги…
Голос похож на шум прибоя.
Я во тьме.
Хочу вырваться, но скована невидимыми путами, что-то охватывает меня, тянет во мрак, в воду.
— Беги, — надрывается голос. — Ты должна бежать из белого дворца. Должна спрятаться. Беги… Беги… Убегай от него, он твоя смерть.
Но сбежать хочется только от этого подавляющего голоса, от его требования.
Вырываюсь, дёргаюсь, и надо мной вспыхивает свет. Рвусь к нему. Меня захлёстывает тёмными волнами, шелест воды топит крик:
— Ко мне! Беги ко мне, я защищу, защищу от…
Рывком высвобождаюсь из тьмы.
В комнате сумрак, сквозь решётки в окне пробивается свет, пронизывает багряно-золотую комнату.
Дворец, это дворец!
Воспоминания накатывают удушьем, я приподнимаюсь и тут же валюсь на подушки и шелка.
Я в тонкой сорочке. Смотрю на вздрагивающие руки: под ногтями нет следов крови, которые должны были остаться, если я царапала лицо Ингвара. Значит ли это, что всё страшное привиделось?
Оглядываю комнату… это спальня Императора, и меня обжигает жаром.
Вместо того чтобы выскочить из постели, я глубже зарываюсь под одеяло. Оно пахнет корицей, как Император. Закрыв глаза, представляю, как он лежал тут, спал…
«Стыдно, тебе должно быть стыдно», — укоряю себя, но не могу отказаться от этого странного удовольствия. Только приход обеспокоенных моим здоровьем родителей вырывает меня из постели Императора.
***
Солнце нещадно палит Новый Викар. С трона на высоком помосте смотрю на толпу, жадно растаскивающую одежду, волосы и отрубленные части тел только что казнённых заговорщиков.
— Какая ирония, — горько усмехаюсь я, — эти преступники гордо уверяли, что борются за свободу своего народа, и теперь этот народ растаскивает их на амулеты и обереги.
— И это нас они называют дикарями, — мрачно произносит стоящий рядом Фероуз. — Ни один наш соотечественник не потащит домой мертвечину. Это притягивает злых духов и в целом мерзко.
Пощипывая бороду, он брезгливо кривит губы.
Его слова напоминают о глупой легенде, будто я держу у себя сушёные головы врагов и членов королевской семьи.
Горожане практически втаптывают в мостовую своих неудачливых «спасителей». Вёрткий парнишка бросается прочь с чьей-то головой.
«Может, надеется продать её родственникам убитого?» — надеюсь я.
Ни капли не сочувствую проигравшим, но противно думать, что их головы украсят дома моей столицы.
Лёгким движением руки подзываю стражника, приказываю:
— Проследите, чтобы все головы и туловища вернули семьям.
Тот кивает и уходит, но я успел прочитать на его лице замешательство.
— Задал ты им работёнки, — бормочет Фероуз.
Лишь дёргаю плечом: самому это всё не нравится, но надо показать, что ждёт посягнувших на мою семью.
К помосту подводят последнюю группу пленников — мелкие горожане и жрец воды. Всего лишь исполнители, но и они должны заплатить. Они боятся, только бледный жрец ведёт себя более менее достойно. Когда его голову прижимают к окровавленному пню, он начинает трястись.
