Подчиняюсь. Что угодно — только бы продолжал нести, только бы ощущать жар его обнажённой кожи, чувствовать под пальцами его застарелые шрамы (как их много, о скольких битвах напоминают они? о скольких победах над смертью?).
Как мне хорошо. После пережитых кошмаров я неприлично счастлива, и голова кружится, и снова в неё накатывает туман, но теперь это приятно. Из-за близости Императора разрастающаяся в голове муть не кажется ужасной.
Сквозь веки просвечивает солнце, на коже чувствую ветер.
— Не открывай глаза, — снова просит Император.
— Не буду, — шепчу я странно заплетающимся языком.
Кажется, я проваливаюсь, но куда? Непонятно, но мне становится всё лучше…
***
«Только бы она дышала, только бы выжила», — лихорадочно бьётся мысль, а пальцы жмутся к груди Мун, пытаясь уловить биение сердца. Моя маленькая девочка прижата ко мне, содрогается от бешеной скачки, и всё, чего я боюсь — просто не успеть. На меня надвигается белый дворец.
— Лекаря! Лекаря! — надрываюсь, взлетая по скальной дороге, пугая всех окровавленным видом.
Конь, отнятый у предателей, хрипит, почти падает.
— Лекаря! — Затормозив перед стражником, на миг выпускаю моё сокровище из рук, передаю молодому воину, чтобы спрыгнуть и тут же снова схватить, прижать безвольное тело.
Взлетаю по крыльцу.
— Ко мне! Лекаря! — Мелькают золото и ажурные украшения, слепят яркие краски и солнечный свет. Гомонят слуги и стража. Кручусь, вглядываясь в калейдоскоп побледневших лиц. — Лекаря! Целителя! Всех!
С измождённым Эгилем сталкиваюсь на своём этаже. Спешит навстречу, придерживаясь за сердце, но я могу думать только о здоровье Мун. Вношу её в свои комнаты, бегом, к кровати, опускаю хрупкое тело на шёлк покрывала. Мун кажется такой бледной и беззащитной, что хочется закрыть её собой от этого безумного мира.
— Что с ней? Что с ней? — исступлённо шепчу, сжимая её тонкие пальчики: слишком холодные, страшно безвольные. — Она просто стала падать, не могу привести её в чувства!
— Отойдите. — Эгиль решительно отстраняет меня и прижимает ладони к вискам Мун.
Я мечусь из стороны в сторону, закусывая кулак. Лицо Мун неподвижно, грудь еле вздымается, а губы Эгиля вздрагивают, будто он читает заклинание.
У меня обрывается сердце.
Отступив, Эгиль дрожащей ладонью стирает со лба испарину:
— Ничего страшного.
— Но…
— Сонное зелье. Доза великовата, но лучшее лекарство в данном случае — отдых. — Он тяжело опускается на край постели.
Стискиваю кулаки. Задаю страшный вопрос:
— Ей что-нибудь сделали?
На миг взгляд Эгиля становится недоуменным, потом целитель осознаёт вопрос и кладёт ладонь на живот Мун.
— Всё в порядке.
Я понимаю, что не дышал. Выдыхаю. Хрипло благодарю:
— Спасибо… Тебе лучше отдохнуть.
— Это уж точно. — Эгиль упирается ладонями в колени и медлит.
— Как Сигвальд?
— Кости собрал, скрепил, а дальше пусть всё идёт естественным путём.
Крякнув, Эгиль приподнимается, его ведёт в сторону. Я успеваю поддержать старика и снова шепчу:
— Спасибо, спасибо тебе за всё. Моя благодарность…
— Это меньшее, что я могу сделать для завоевателя, который удержался от того, чтобы стать деспотом, — бормочет он, напоминая об условиях его службы мне.
Невольно улыбаюсь, похлопываю его по плечу:
— Отдохни хорошенько.
Кивая, он уходит относительно твёрдой походкой. От сердца отлегает. Разворачиваюсь, смотрю на беспомощно приоткрытые губы Мун, на тугие выпуклости грудей, звонкий изгиб талии.
С ней ничего не случилось. Я успел её защитить.
Со стоном выдохнув, обессилено сажусь на край постели. Сжимаю холодную руку Мун.
— Тебе больше не надо бояться, — зачем-то шепчу вслух. — Никому не позволю тебя обидеть, никому, слышишь?
Она, конечно, не слышит. Да и какое ей дело до меня.
Засохшая кровь стягивает кожу, напоминая о моём жутком виде. Вместо одежды — лохмотья, и как же это напоминает молодость, то наивное время, когда я считал, что власть способна защитить.
Но надо признать: хотя полной безопасности я не добился, намного приятнее, справившись с врагами, отдыхать в просторных покоях под охраной стражи, а не носиться по пустыне и степям, выискивая новое убежище.
Ещё раз сжимаю руку Мун, улыбаюсь и поднимаюсь. Нужно привести себя в порядок.
Срываю остатки шаровар. Зову слуг и требую воды. Чужая кровь царапает кожу, шелушится.
В купальне я встаю в широкий таз, и служанки опрокидывают на меня кувшины тёплой воды. Она окрашивается в багряный. Особенно сложно промыть гриву слипшихся волос. И хотя сражение не шло ни в какое сравнение с прежними битвами, я ощущаю себя каким-нибудь богом войны. У всех они разные, но одинаково рады искупаться в крови врагов.
И грустно и смешно: все усилия защитить семью привели к тому, что мне опять пришлось действовать своими когтями и зубами.
***
«Быть полководцем проще, — в который раз ворчит про себя Фероуз, измученный разборками с заговорщиками. Но куда сильнее он злится на своего старого друга. — Император он, как же. Как был слепцом, так им и остался».
