«Что, вся столица решила обслуживать бал?» — после седьмого отказа меня потихоньку охватывает ужас, я ухожу всё дальше от дома в надежде, что следующая моя знакомая здорова, свободна на этот день и ещё не подписалась на работу во дворце.
На небе разгорается луна, споря со светом всё более редких фонарей. Дома в респектабельном районе построены из привозного светлого камня, но на улицах, на которые я ступаю теперь, стены домов всё темнее, пятачки садов всё меньше. Патрульные тоже встречаются реже.
Я оглядываюсь по сторонам: старик тянет тележку, две служанки идут, тесно прижавшись друг к другу, тихо бряцают оружием три стражника. Опомнившись, я слегка пригибаю спину и продолжаю изображать старушку. Всё спокойно, но не могу отделаться от ощущения, что на меня смотрят.
«Это просто страх, — уверяю я себя. — Не выдумывай».
На углу впереди масляно блестят листья апельсинового дерева в саду купеческого двухэтажного дома.
«Только бы Лива согласилась», — я прибавляю шаг и сворачиваю в переулок. Мне не раз доводилось по поручению Октазии приходить сюда. Встав на выступ в стене возле калитки, я поднимаюсь на цыпочки, просовываю руку в щель между створкой и балкой, но тяну не вниз, а вверх, нащупываю рычаг. Замок щёлкает, и я торопливо вхожу в сад.
Тихо забрехала собака. Сердце бьётся всё сильнее: «Только бы Лива со мной поменялась». Лёгкая запущенность залитого лунным светом сада напоминает о доме, и я как никогда сильно мечтаю на выходные вернуться домой, посмотреть, как выглядит мой дом и мой сад, обнять маму с папой, Фриду, послушать о её будущем муже…
— Кто? — окрикивает сторож.
— Это Мун из дома Октазии. Я к Ливе.
— Лива уже во дворец отправилась, она там прислуживает нынче.
— О… — Внутри всё сжимается. — Простите за беспокойство.
Под вялое тявканье собак и ворчание сторожа выхожу в переулок.
И Лива тоже не подменит… Ночной воздух холодит кожу, ветер с пролива несёт запах морской воды.
— Что же делать? — бормочу я.
У меня есть ещё знакомые, но живут они дальше, на границе со старым городом, а там не самые спокойные места. И идти далеко, а меня, несмотря на переживания, одолевала накопившаяся усталость, и мышцы ныли.
Калитка приоткрывается, и сторож высовывает бородатое лицо:
— Ты чего тут?
— Думаю, — понуро объясняю я.
— Об чём?
— Нужно найти, кто бы согласился подменить меня на императорском балу. Я готова приплатить сверх того, что дают они.
— О как, — сторож чешет макушку. — А чего так?
— У сестры свадьба будет. Хочу съездить, да вот хозяйка…
— Погоди, щаз спрошу, — сторож прикрывает за собой дверь.
Сердце бешено колотится в приступе надежды: вдруг, вдруг… Хочется сжимать кулаки, но я заставляю себя скрестить пальцы на удачу и, глядя на луну, мысленно умоляю её помочь мне. Время тянется мучительно долго. Надежда охватывает меня, греет изнутри, я уже представляю себя, идущую по дорожке к дому, и как Фрида бросается мне на шею…
Калитка открывается.
— Нет, никто не согласился, — вздыхает сторож. У меня внутри холодеет. А он добавляет виновато: — Прости, что обнадёжил.
— Ничего, — голос дрожит, сердце разрывается. — Спасибо, что попытались.
Не думая ни о чём, кроме тепла, согревшего меня при мысли о семье, я отправляюсь дальше.
Дома возле старого города все сплошь из жёлто-бурого местного камня, светильники горят через перекрёсток, а то и два. Я почти бегу: мне стоит обойти всех как можно быстрее, чтобы не пришлось будить, да и домой вернуться следует до рассвета.
Шаги патрульных и мерное бряцание их оружия гаснут позади. Вновь думаю о доме — мечты озаряют мой путь, окрыляют.
«Дом…» — мысленно повторяю я и вспоминаю домик из белёных булыжников, сладкий запах хмеля, гул пчёл. Я до слёз, до зубовного скрежета хочу быть там, я должна была отправиться утром, а теперь… Это же нечестно! Будто мало того, что я оторвана от семьи, хожу в ошейнике. Почему нельзя позволить мне немного радости? Почему бы не напомнить, ради кого я работаю? С чего Октазия взяла, будто, побывав дома, я стану хуже себя вести? Наоборот, я бы только воодушевилась, вспомнив свободную жизнь.
По щеке скатывается слеза. Почти с удивлением я утираю её. Поднимаю лицо к луне:
— Ну пожалуйста, пусть хоть кто-нибудь согласится…
В тишине пустынной улицы отчётливо слышатся шаги. Ускоряются. Гремят. Поворачиваюсь: по густой тени покосившихся домов ко мне бежит мужчина. Развевающийся плащ размывает фигуру, от чего кажется, что ко мне мчится призрак. Только призраки не топочут оглушительно. Он выскакивает из тени домов, лунный свет падает на перекошенное гневом крысиное лицо Вездерука.
— Помогите! — я срываюсь с места. — Помогите!
Мои вопли заглушают его топот, я бегу вдоль старых домов с закрытыми ставнями и дверями, с запертыми двориками. Кричу, задыхаясь. И понимаю: нельзя останавливаться и стучать в чью-нибудь дверь, ведь пока мне отроют (если откроют), Вездерук успеет меня убить или оглушить и утащить прочь.
