Из всех кресел Мун выбирает софу, на которой сижу я. Какая опасная близость.
С тоской думаю о том, что Сигвальд не казался слишком уж обеспокоенным состоянием Мун, и я не понимаю такой холодной любви, ведь во мне всё кипит и пылает.
— Почему ты пьёшь? — тихо спрашивает Мун.
Пряное вино обволакивает рот терпким вкусом, мутит ум, но не освобождает от мыслей о том, что Мун — вот она, рядом, стоит лишь протянуть руку.
— Я несчастен, — шепчу я.
— Разве ты можешь быть несчастен? Ты имеешь всё, что пожелаешь, и владеешь огромной страной …
Но не тобой!
— Иногда этого недостаточно, — невыносимо тянет к ней.
Так не может и не должно тянуть к женщине. Все мысли заняты ей, она вся передо мной. Смотрю и вижу не только красивую девушку. Совсем не вижу в ней жену сына. Я вижу Мун во все моменты наших встреч реальных и вымышленных мною в часы одуряющей тоски по ней.
Вижу лишь желанную женщину, и это невыносимо, страшно.
— Мун… — рука сама тянется к ней. Позволяю пальцам коснуться её губ, очертить.
Зрачки жёлтых глаз расширяются, её дыхание сбивается. Нутром чую — стоит поцеловать эти губы, обнять тонкий стан — и никаких возражений не будет.
С невыносимой ясностью чувствую, что она тоже хочет меня.
Не верю, но знаю.
— Мун, — зажмуриваюсь, чтобы не видеть её, чтобы бороться… с чем и зачем?
— Хоршед…
Её голос — сладкий мёд и хмельное вино, она…
Моя воля разбивается вдребезги. Открываю глаза и хватаю Мун, притискиваю к себе и целую, целую…
***
Не могу сопротивляться охватившему меня волнению и жару. Не хочу. Плавлюсь в сильных и нежных руках, скользящих по моим бёдрам. Тёплые зелёные глаза неотрывно следят за мной, поглощают.
Не хочу думать.
Не хочу бояться, что он оттолкнёт.
Обнимаю плечи Хоршеда и запрокидываюсь, обхватывая его коленями. Запах пряных трав, вина, корицы, тяжесть его тела разливают во мне пламя немыслимого желания.
Фрида права — с любимым не страшно.
Поцелуй за поцелуем. Теперь я жадна до них, дышу ими. Опираясь на локоть, свободной рукой Хоршед скользит по моей груди, судорожно тянет ткань, точно не может терпеть или боится, что нам помешают.
Прижимается лбом к моему лбу. Дыхание обжигает моё лицо:
— Я хочу тебя больше жизни.
Поцелуй мешает ответить. Но я тоже хочу и немеющими пальцами распутываю золотой шнур пояса, чтобы обнажиться перед Хоршедом. Плевать на всё. Распахиваю халат, подтягиваю тонкий подол сорочки.
— Возьми меня, — не узнаю свой сиплый, томный голос.
Хоршед садится на колени и яростно срывает с себя рубаху и дорогой пояс. Я любуюсь мощными мышцами и ужасаюсь боли, с которой он получил столько шрамов. Его высвобождённая плоть больше не пугает.
Сглотнув, окинув меня болезненно-нежным взглядом, Хоршед склоняется. Стальные мышцы прижимают мои груди. Я растворяюсь в поцелуе и ощущениях. Желание слишком велико, от прикосновения между ног я судорожно всхлипываю и подаюсь навстречу.
Он очень горячий, первое мгновение его движения безумно приятно, и вдруг, точно лопается струна, меня пронзает боль. Хоршед застывает. В его ярких глазах — вопрос. Тяжело дышу. Боль медленно отступает, но немного страшно. Потянувшись, Хоршед целует меня в лоб. Утыкается своим лбом возле моего виска. Тяжёлое дыхание над ухом, я дышу в унисон. Тепло возвращается в меня, жар, желание. Словно чувствуя это, Хоршед продвигается дальше так мягко и плавно, что огонь разливается по всему телу. Запускаю пальцы в чёрные кудри, дышу им. Чувствую каждый изгиб сильного тела, каждый вздох. Пальцы Хоршеда оказываются в моих волосах.
— Хоршед…
Слитые в одно целое, дыша в такт, мы лежим, пока боль не отступает окончательно. Упёршись локтями над моими плечами, сложив ладони на моей макушке, целуя в губы, Хоршед начинает двигаться. То плавно, то чуть резче, мелкими уверенными толчками, и я утопаю в сумеречном жару. От низа живота раскатываются волны жара и сладких судорог, каждый толчок — вспышка удовольствия. Хоршед больше не целует, позволяя хватать ртом воздух, стонать, задыхаться.
Я больше не могу гореть от удовольствия, но хочу продолжать. Толчки всё увереннее, резче, и вдруг меня окатывает удовольствием, волна жара прокатывается долго и протяжно, выгибая меня. Вскрикиваю от страха перед этим ослепительным ощущением, невыносимо сильным от того, что Хоршед продолжает двигаться. Судорога катится по телу, сжимая, и когда она отступает, становится спокойно и хорошо.
Слишком хорошо. Цепляясь за Хоршеда, чувствую, как он наполняет меня текучим теплом, и замирает, хрипло дыша. Обмякает, но не настолько, чтобы больно придавить. Охватившая меня истома очень приятна, но куда приятнее ощущать на себе и в себе Хоршеда, слышать стук его сердца, его дыхание. Обнимаю широкие, стальные плечи — только бы не уходил.
— Если останусь на тебе, — шепчет Хоршед, — захочу продолжения, а тебе надо отдохнуть… привыкнуть.
Киваю, хотя соображаю плохо. Выскользнув из тисков моих коленей, Хоршед вытягивается на краю софы. Сдвигаюсь к стенке, и он придвигается плотнее. Его пальцы скользят по моей груди. Даже лёгкое прикосновение невыносимо приятно.
