Притягиваю руку назад к себе и сворачиваюсь калачиком. Всю трясёт от страха перед обуревающими меня чувствами. Я не должна испытывать отвращение к мужу и желать объятий его отца, но я испытываю и желаю, и не знаю, что с этим делать.
Зажмуриваюсь.
Может, сон унесёт часть проблем? Может, с утра мир предстанет в новом свете?
Не слишком в это верю, но я устала думать о глупых чувствах и пытаюсь уснуть. Лучше кошмары, чем эта сердечная мука.
***
На дворец опускается ночная тьма. Уже несколько часов как я покончил с делами, а меня всё тревожит ситуация с Мун, Сигвальдом и Фридой. Даже вино не избавляет от сомнений.
С одной стороны это не моё дело. С другой — от взаимных чувств Мун и Сигвальда зависит моя жизнь. С третей — я просто оскорблён за Мун: как Сигвальд при такой жене посмел сразу взять младшую? Мне бы другой и не надо было, а он…
Раздражённо отставляю кубок.
Хочется потребовать сюда Сигвальда и хорошенько тряхнуть, но, учитывая состояние его ноги, это мне надо идти к нему, а там Мун…
Откидываюсь на спинку софы и смотрю в потолок. Даже в узорах потолка вижу отголоски её образа. Просидев так несколько минут, поднимаюсь и иду к зеркалу.
Разжигаю больше свечей и разворачиваюсь спиной.
Смотрю, смотрю… высматриваю, но на спине только старые шрамы.
Ни единого золотого проблеска, а значит, я не вправе вмешиваться в семейную жизнь Сигвальда. Он сделал то, что должен.
Только почему-то я не рад. Я страшно зол на всех и вся.
Ухожу в спальню и падаю на шёлковое покрывало. Утыкаюсь лицом в подушки. Думаю-думаю-думаю о Мун.
Всегда смеялся над мужчинами, одержимыми страстью к женщинам, а сейчас сам — один из таких невыносимых болванов.
Переворачиваюсь на спину и горько смеюсь над собой.
***
— Беги! Беги! — шелестит страшный голос.
Тёмные волны захлёстывают меня, тянут в глубину.
— Ты должна бежать! — требует голос.
Но я не хочу. Вырываюсь. А меня всё захлёстывает и захлёстывает. Но я хочу остаться во дворце. Цепляюсь за счастье быть здесь, и темноту кошмара озаряет фигура Императора. Я стремлюсь к нему, тяну руки из тьмы.
— Беги от него! — взбешённым морем ревёт голос.
И меня швыряет прочь от света.
— Хоршед! — кричу я, и мой зов раскалывает темноту.
На миг я снова вижу спальню, озарённую светом ночников. В уши ударяет раскатистый смех, и меня снова накрывает тьмой.
***
Уснуть так и не удаётся. Встаю с огромной постели и иду одеваться. Сниму с постов несколько караульных, разомнусь хорошенько. Ничто так не успокаивает разгулявшиеся страсти, как боль в натруженных мышцах.
Натягиваю шаровары, завязываю шнурок. Снова смотрю на спину. В свете единственной свечи рельефнее проступают мышцы, и на коже ни единого золотого всполоха. Я вроде как действительно свободен.
Из стены белой молнией выскакивает Сефид: шерсть дыбом, голубые глаза едва не выпрыгивают из орбит.
— Викар! — шипит она, дёргает хвостом. — Викар был здесь!
— Как?
— Через кровь, через кровь принцессы, — взывает Сефид и припадает на узорные плитки пола. — Она такая же, как ты, её род связан с ним кровью, и он ушёл с ней! А меня оглушил! Я слишком слаба, прости! Он может её касаться даже здесь!
Теперь понятна привязанность Викара к королевской семье.
Сефид жмётся к моим ногам. А я до боли стискиваю кулаки, и в ладони впиваются звериные когти. В глазах темнеет от гнева.
Старый Викар хочет войны — он её получит!
***
Темнота стекает с меня призрачной волной, и я охаю от изумления: я на ночной площади, одна, в сорочке. Дома высятся ломаными зубами огромной пасти. В тусклом свете звёзд слабо виднеются очертания проломов и обломки камней.
Ощущаю за спиной движение, давящее присутствие кого-то огромного.
— Здравствуй, Мун, — шелестит знакомый голос.
Покрываюсь мурашками. Колени подгибаются, но я нахожу силы стоять.
Медленно оборачиваюсь.
Надо мной возвышается тёмное существо с пульсирующими голубыми кольцами по телу размером с дом. Они пульсируют, тело движется. Крик колом торчит в горле, я едва дышу. Это существо — осьминог. Просто нереально огромный, как чудовище из кошмаров.
Щупальца перекатываются, в лунном свете кажется, что некоторые из них обрублены.
Огромные глаза твари парализуют волю.
— Мун, — шепчет-рокочет осьминог. — Я дух Викара, дух твоей кровной семьи. Я защищу тебя от горячих песков и крови пустыни.
Беззвучно открываю и закрываю рот.
Осьминог-Викар растекается по земле, гигантские глаза застывают напротив моего лица. Плеч касаются удивительно лёгкие, почти нежные щупальца. Меня трясёт так, что клацают зубы.
— Не бойся, Мун, — шелестит дух и гладит по волосам. — Я не причиню тебе зла. Пусть у меня было мало сил, но я защищал тебя. С тех пор, как ты ступила в столицу, я следил за тобой. Хитростью и сговором с другими духами уберегал от страсти бесчестных мужчин, желавших поймать прекрасную долговую рабыню и запереть в своих гаремах. Я не дал зарезать тебя в доме Октазии, не дал удержать тебя здесь. Так что видишь — я друг. Единственное, от чего я не уберёг тебя — от жара сына пустыни, но и это поправимо.
Нежное щупальце касается щеки. Зубы клацают, по вискам струится пот.
