Большая площадь Флоринбурга была забита до отказа – всем хотелось посмотреть на Лютика, принцессу Хаммерсмитскую и суженую Хампердинка. Толпа начала стекаться часов за сорок до церемонии, но еще сутки назад не набралось бы и тысячи человек. Затем с приближением назначенного часа отовсюду повалили люди. Ни один в глаза не видел принцессу, но земля полнилась несусветными слухами о ее красоте.
В полдень принц Хампердинк вышел на балкон отцовского замка и воздел руки. Толпа – теперь уже угрожающих размеров – понемногу затихла. Поговаривали, что король умирает, умер, умер давным-давно, здоров как бык.
– Возлюбленный мой народ, неизменная наша опора, сегодня славный день. Вы, должно быть, слыхали, что здоровье досточтимого моего отца уже не то. Ему, правда, девяносто семь лет, так что грех жаловаться. Как вы знаете, Флорину необходим наследник.
Толпа закопошилась – сейчас покажут эту даму, про которую столько разговоров.
– Через три месяца наша страна отметит свое пятисотлетие. Дабы отпраздновать это празднество, я в тот же день на закате возьму в жены Лютика, принцессу Хаммерсмитскую. Вы ее пока не знаете. Но сейчас увидите.
Тут он взмахнул рукой, балконные двери распахнулись, и вышла Лютик.
Толпа ахнула. Буквально.
В двадцать один год принцесса оставила восемнадцатилетнюю плакальщицу далеко позади. Недостатки фигуры как рукой сняло, слишком костлявый локоть смягчился, недостаточно костлявое запястье превратилось в образец худобы. Волосы ее, что были как осенние листья, остались как осенние листья, только раньше она причесывалась сама, а теперь у нее завелись пять парикмахеров на полной ставке. (Парикмахеры появились давным-давно; говоря по правде, они появились вместе с женщинами, и первым был Адам, но переводчики Библии постарались замолчать этот факт.) Кожа ее осталась как белоснежные сливки, но теперь к каждой руке и ноге приставили по две служанки, а на прочее выделили еще четырех; при некоем освещении кожа у Лютика сияла, и принцесса плыла в блистающем облаке.
Принц Хампердинк высоко задрал руку своей нареченной, и толпа восторженно взревела.
– Вот и хватит, не будем их баловать, – сказал принц и шагнул к дверям.
– Они ведь ждали, и очень долго, – ответила Лютик. – Я хочу спуститься к ним.
– Без крайней необходимости мы простолюдинов не навещаем, – сказал принц.
– Я в свое время знавала немало простолюдинов, – заметила Лютик. – Вряд ли они меня обидят.
С этими словами она ушла с балкона, вновь появилась на широкой лестнице и, раскинув руки, в полном одиночестве зашагала вниз к толпе.
Толпа пред нею раздавалась. Лютик бродила по Большой площади, и люди расступались, давая ей пройти. Принцесса шла неторопливо, с улыбкой, одиноко, точно мессия местного значения.
Большинство очевидцев до смертного часа не забыли тот день. Ни один, конечно, прежде не видал совершенства вблизи, и почти все тотчас полюбили Лютика без памяти. Были, конечно, и такие, кто признавал за ней смазливость, но высказываться насчет королевских талантов пока остерегался. Само собой, кое-кто откровенно ей завидовал. Возненавидели ее очень немногие.
И лишь трое замышляли ее убить.
